17 глава.

Спектакль закончился с оглушительными овациями. Олег вышел на поклон с привычной, отрепетированной специально для зрителей улыбкой, его взгляд скользнул по пятому ряду — место было пустым. Она ушла, не дождавшись финальных аплодисментов. Что это было? Бегство? Внутри все закипело — яростью, обидой, каким-то диким, неутоленным желанием наконец до нее докричаться. Он быстро, почти бегом, направился в гримерку, сгреб свои вещи, на ходу отмахиваясь от поздравлений коллег, и выскочил на улицу. Морозный воздух обжег легкие. Он огляделся и увидел ее. Люся стояла в тени под огромной колонной у выхода из театра, кутаясь в легкое пальто, словно пытаясь стать невидимкой. Олег медленно подошел. Они стояли друг напротив друга, разделенные метром промерзшего московского асфальта, но пропасть между ними казалась бездонной. — Кого я вижу? Княжна Мэри, — его голос прозвучал хрипло от напряжения, прошедший спектакль дал о себе знать. — Удостоила визитом? Пришла посмотреть, как твой бывший… — он вновь горько усмехнулся. —…кто я там тебе? развлекает столичную публику? Нашлось в твоем плотном графике окошко для зрелища пониже рангом? Люся вздрогнула, но не опустила глаз. Ее собственный голос был тихим, надтреснутым. — Я… Я хотела просто посмотреть спектакль. — Какая честь, — произнес он, изогнув губы. — Ты… Ты был великолепен… — Великолепен? — он хмыкнул, однако в его смехе не было ни капли веселья. — Благодарю за высокую оценку, ваше сиятельство. А что, Табаков уже не великолепен? Или его репертуар надоел? Она побледнела еще сильнее, он с удовольствием наблюдал за тем, как его слова острым, заточенным лезвием вонзаются в нее, заставляя кровоточить все ее нутро. — Олег, прекрати… — Прекратить что? — он сделал шаг вперед, она невольно отступила к холодной колонне. — Прекратить называть вещи своими именами? Ты же сама все расставила по местам. «Где я, а где он?». Помнишь? Эти слова выжжены у меня в памяти, как тавро. Так что не надо тут играть в раскаявшуюся грешницу. Для чего ты пришла? Убедиться, что я не сдох в своей сибирской дыре? Так вот он я, жив, цел. И, как видишь, неплохо устроился. Без твоего протектората. — Я не для этого… — прошептала женщина, в ее глазах блеснули слезы, но она тут же смахнула их с щеки с яростью, словно они были грязью. — А для чего? — он не отступал, наслаждаясь ее мучениями, потому что это было лучше, чем собственная, глухая боль. Это была месть, блюдо, которое он решил, как и полагается, подать холодным. — Для ностальгии? Вспомнить, как мы целовались, там, в общаге? Или, может, тебе стало скучно в постели у своего благодетеля, и ты решила вспомнить каково это — целоваться с кем-то…пониже рангом. — Замолчи! — она несдержанно закричала, ее голос сорвался на что-то очень хриплое и глухое. — Ты ничего не понимаешь! — А ты мне все так понятно взяла и объяснила! — парировал он, уже почти не контролируя себя. — Своим выступлением в том фойе! Так что не веди себя как дура. Скажи прямо: зачем ты здесь? Чтобы я, наконец, услышал правильную версию? Или просто потому что совесть заела? — он приблизился к ней, рукой опершись на колонну позади ее спины, его голос перешёл на нечто тихое, такое, что могла бы услышать только Люся. — Но для совести, милая моя, у тебя слишком грязные руки. Они стояли, тяжело дыша, их дыхание превращалось в клубы пара на морозном воздухе. Давление невысказанного росло с каждой секундой, грозя раздавить их обоих, как тяжёлая каменная плита. Олег прекрасно видел, как она борется с собой, как под маской столичной актрисы проступает та самая, знакомая ему до боли, упрямая и ранимая девчонка. — Я солгала тогда, — выдохнула она наконец, глядя куда-то мимо него, в темноту. — Все, что я сказала… про то, что между нами ничего не было… это была ложь. Мне нужно было… Мне пригрозили увольнением. Сказали, что моя репутация… что провинциальные связи… — она замолчала, не в силах продолжать. Олег смотрел на нее, его ярость начала медленно оседать, уступая место горькому, холодному пониманию. Теперь он все понял. Не гордыня, не черствость — обыкновенный, низменный страх, карьеристский расчет. Она молчала, в ее молчании был такой океан стыда и отчаяния, что ему стало почти физически плохо. — Олег… То, что было между нами… Это… это было по-настоящему? Хотя бы для тебя? Он понурил голову. В его глазах не осталось ни ярости, ни сарказма. Только усталая, неизбывная грусть. — Для меня — да, — сказал он просто, без тени сарказма и притворства и наконец отстранился от нее, делая шаг назад. — Но знаешь, что самое забавное? Я сейчас смотрю на тебя и понимаю. По-настоящему понимаю. Не как обиженный мальчишка, а как коллега. Ты сыграла свою роль. Ту, которую от тебя требовали. И сыграла блестяще. Я бы даже аплодировал, если бы не был тем, кого так мастерски убили в этом спектакле, — с его губ слетела предательская усмешка. Он достал пачку сигарет, прикурил, сделал глубокую затяжку. — Мы же с тобой когда-то «Героя нашего времени» репетировали, — продолжил он, выпуская дым. — Помнишь? Я тогда злился, что ты не понимаешь Печорина. А сейчас вижу — ты его поняла куда лучше меня. Весь этот цинизм, эта игра с людьми, эта готовность растоптать чувства ради… чего, собственно? Ради того, чтобы занять свое место в этой великосветской гостиной, где все в масках? Поздравляю, ты стала прекрасным подобием Печорина. Только вот зачем? Люся смотрела на него, в ее глазах медленно угасала защитная броня. Осталась лишь усталость —:страшная, вселенская усталость. — Ты думаешь, мне было легко? — ее голос был почти шепотом. — Ты думаешь, я не помнила… всего? Каждого слова? Каждого взгляда? Но здесь… здесь другие правила, Олег. Здесь нельзя быть просто талантливой. Здесь нужно быть удобной. Нужно играть по их правилам. — И как, удобно? — его улыбка была кривой. — Легко спится в этой роли? Я вот в Иркутске поначалу думал — все, конец. А оказалось, что там, вдали от всех этих… правил, я наконец-то стал собой. Настоящим. Да, неудобным, да, колючим, но настоящим. А ты предпочла удобное, фальшивое. И прости, но я не верю в твое раскаяние. Ты не раскаиваешься. Ты просто испугалась, что твоя ширма рухнула, и я наконец увидел, что за ней. — А что ты хотел услышать? — в ее голосе прорвалась отчаянная нотка. — Что я все эти годы мучилась? Что я плакала по ночам? Да, плакала! И мучилась! И каждый раз, выходя на сцену, я вспоминала наши дурацкие репетиции и думала — где тот человек, который мог остановить меня одним взглядом? Который не боялся меня, моих колкостей, моего характера? — И где та девчонка, которая не боялась ответить? — парировал он. — Та, что могла послать к черту любого, включая меня? Ее, я смотрю, похоронили очень быстро. Осталась лишь актриса, блестяще играющая счастливую и успешную женщину. Жаль, я не видел того спектакля. Должно быть, это зрелище было достойно «Золотой маски». Он отшвырнул окурок, раздавил его каблуком своего ботинка. — Знаешь, в чем разница между нами? Я проиграл битву тогда, в тот день, когда Табаков сказал свое веское «нет». Но я не проиграл войну. А ты… ты капитулировала без единого выстрела. Сдала все позиции без боя. И теперь пытаешься убедить себя, что так и надо. Что это и есть взрослая жизнь. А на деле — это просто трусость, прикрытая карьерой. Он повернулся, чтобы уйти, но на этот раз без прежней ярости. С ощущением горькой, окончательной прощания. — Прощай, Люсь. И да… играй дальше. Ты ведь мастер своего дела. Он пошел по заснеженной улице, не оглядываясь. Люся осталась стоять у колонны, и слезы, наконец, потекли по ее лицу без всякой ярости. Тихие, горькие, признающие его правоту.