18 глава.

Пятнадцать лет — срок, достаточный для того, чтобы шрамы зарубцевались, а боль превратилась в легкую, почти философскую тяжесть в груди. Олег Меньшиков прошел путь от «восходящей звезды из Сибири» до мэтра, чье имя стало неотъемлемой частью русского театра. Его энергия, когда-то бьющая через край и немного яростная, теперь стала сконцентрированной, как энергия сжатой пружины. Он не просто играл — он владел сценой. Его персонажи были объемны, психологически выверены до мельчайших деталей и неизменно попадали в нерв. Его пригласили возглавить Театр имени Ермоловой. Это был вызов, который он принял с холодной решимостью. Он не стал ломать старую систему, он начал ее медленно, методично перестраивать, как опытный инженер. Собирал труппу не по звучным именам, а по актерской крови, по тому самому «нерву», который когда-то в нем разглядела Анна Петровна в Иркутске. Спектакли под его руководством становились событиями. Их боялись и ждали. Он был жестким, бескомпромиссным руководителем, но его уважали. Он не прощал слабости, но безмерно ценил талант и труд. Параллельно он начал преподавать в ГИТИСе. Сначала неохотно, по просьбе старого друга, но потом втянулся. Для него это стало своего рода лабораторией, способом отдать долг тому самому провинциальному парню, который когда-то приехал покорять Москву. Он не читал лекций. Он вел мастерские. Жесткие, изматывающие тренинги, где выживали не самые талантливые, а самые одержимые. Он видел в этих юных, испуганных и наглых глазах себя — того, каким он был до того, как жизнь его отшлифовала. И он шлифовал их, безжалостно сбивая шелуху амбиций и наивности, пытаясь найти в каждом ту самую, единственную, живую нить. Его кабинет в «Ермоловке» был аскетичен: большой стол, заваленный пьесами и раскадровками, стопка сигарет «Ява» и тяжелая пепельница. Никаких лишних деталей. Такой же аскетизм он перенес и в свою гитисовскую аудиторию. Однажды утром, разбирая почту, он наткнулся на служебную записку от ректората. Список кадровых перемещений. Его взгляд скользнул по строчкам, и одна из них заставила его замереть. В ГИТИС, на кафедру актерского мастерства, переводился новый педагог из Щукинского училища. Имя и фамилия были стерты временем и формальностью бюрократического документа, но сердце почему-то екнуло с непривычной силой. Он отложил бумагу в сторону. «Ерунда, — подумал он. — Новых людей всегда переводят». Через несколько дней его вызвал к себе директор ГИТИСа, Александр Александрович, пожилой, мудрый человек, с которым Олега связывали годы уважительного профессионального сотрудничества. — Олег Евгеньевич, заходите, — директор указал на кресло напротив своего массивного стола. — Нужно кое с кем вас познакомить. Решили усилить вашу кафедру. Опытный педагог, сильная актриса. Думаю, вы найдете общий язык. Олег кивнул, машинально доставая сигарету: — Кто это? В этот момент дверь в кабинет тихо открылась. Олег, повернув голову, замер с зажигалкой в руке. Воздух словно вывернуло из комнаты. На пороге стояла Люся. Не та испуганная девушка у театральной колонны и не самодовольная актриса из того рокового фойе. Перед ним была женщина. Ему было пятьдесят, ей — слегка за сорок. Время не пощадило ее, но и не сломало. Прожитые годы отпечатались в легких морщинках у глаз, в более четком овале лица, в мудрой, чуть усталой осанке. В ее взгляде не было ни вызова, ни страха. Было спокойное, тяжелое знание. Знание всего, что было между ними. Всех обид, всех ран, всех невысказанных слов. Она была одета в строгий, но элегантный костюм, в руках — портфель. Она выглядела как состоявшийся профессионал, нашедший, наконец, свое место. — Олег Евгеньевич, — голос директора прозвучал словно из-под воды. — Знакомьтесь, ваша новый коллега, Людмила Марковна Гурченко. Людмила Марковна, а это наш худрук из «Ермоловки» и ваш будущий сосед по кафедре, Олег Евгеньевич Меньшиков. Олег медленно, преодолевая внезапную скованность во всем теле, поднялся. Он не протянул руку. Он просто смотрел на нее. Прошлое накатило на него не болью, а странным, горьким ощущением полного круга. Судьба, насмешливая и неумолимая, свела их снова. Не на сцене, не в жизни, а здесь, в тихом кабинете директора ГИТИСа. Два мэтра. Два осколка одной разбитой истории. И между ними — пятнадцать лет молчания и тихого, профессионального признания друг в друге. Первой руку протянула она. Ее движение было уверенным, без тени сомнения. — Олег Евгеньевич, — сказала она, и ее голос, ставший ниже и глубже, звучал абсолютно спокойно. — Очень рада. Надеюсь на плодотворное сотрудничество. Олег взял ее руку. Ее ладонь была прохладной и твердой. Рукопожатие было коротким, деловым. — Людмила Марковна, — кивнул он, и в его собственном голосе прозвучали привычные ему самому нотки легкой, насмешливой сухости. — Что ж, жизнь, как всегда, богата на сюрпризы. Добро пожаловать в наш сумасшедший дом. Их взгляды встретились на мгновение — слишком короткое, чтобы прочитать что-то, кроме взаимной, ледяной вежливости, и слишком долгое, чтобы забыть обо всем, что было и чего не было. Игра начиналась снова. Но на сей раз правила не были известны никому.