19 глава.

Студенты его курса — двадцать пар горящих, амбициозных глаз — прозвали его «Мастер». Не из пиетета, а из животного страха, смешанного с обожанием. Пары Олега Евгеньевича Меньшикова в ГИТИСе были не уроками, а духовными упражнениями, сродни древним практикам аскезы. Аудитория, пропахшая потом, пылью и старым деревом, превращалась то в склеп, то в поле боя, то в брачное ложе — в зависимости от задач сегодняшнего дня. Меньшиков не учил их «играть», он заставлял их жить. Существовать в предлагаемых обстоятельствах до полного саморазрушения. — Стыдно? — его голос, тихий и холодный, разрезал воздух, когда очередная девчонка, пытаясь изобразить животный страх, выдавала лишь комичную гримасу. — Кому стыдно? Тебе? Зритель пришел не на твой стыд смотреть. Он пришел за твоей болью. А ты ему — кривляние. Вынь это из себя. Вынь и положи на ладонь. Покажи. Прямо сейчас. Или можешь смело уходить и больше не возвращаться. Он мог часами ставить их в нелепые, унизительные позы, заставляя искать в унижении крупицы правды. Он ломал их привычные жесты, речевые шаблоны, заставляя говорить голосами, которых они сами боялись. Он был скульптором, который не лепил, а отсекал все лишнее, порой задевая живое мясо. И из этой жестокости рождалось что-то настоящее — искра. Та самая, за которой он и охотился. И все это время, на протяжении каждой пары, он чувствовал ее присутствие физически. Она вела свой курс этажом выше. Иногда, в тишине, сквозь толщу стен и перекрытий доносился отзвук ее голоса — не слова, а интонация, тот самый, знакомый до боли тембр. И каждый раз по его спине пробегали предательские мурашки. Он ловил себя на том, что входит в столовую и первым делом ищет ее взглядом. Она обычно сидела за столиком у окна с парой коллег-педагогов, спокойная, улыбчивая, полностью контролирующая ситуацию. Их взгляды иногда встречались. Она кивала ему с той же профессиональной, нейтральной вежливостью, что и в кабинете директора. Он отвечал кивком, отводя глаза, чувствуя себя нелепым юнцом. Но самое тяжелое было на педсоветах и общих прогонах. Сидя в полумраке зрительного зала, он смотрел на сцену, где ее студенты показывали этюды, и слушал ее замечания. Они были точными, умными, безжалостными. Она была прекрасным педагогом. Он видел это. Она не кричала, не ломала, как это делал он. Она как будто вскрывала студента скальпелем, аккуратно находила больное место и указывала на него. И от этого было еще больнее. Потому что в этой методичности, в этой выверенности угадывалась та самая Люся, которая когда-то на репетициях «Героя нашего времени» могла найти самую суть его Печорина одним едким замечанием. Волна, накатившая на него с ее появлением, была не ностальгической и не горькой — она была обжигающей. Она смыла слой профессионального цинизма и равнодушия, под которым он годами хоронил свои старые раны. Мужчина снова чувствовал все: ту ярость от ее предательства, ту боль от ее слов, и даже то дикое, невыносимое влечение, которое не умерло за эти годы, а лишь законсервировалось, чтобы теперь вырваться наружу с удвоенной силой. Меньшиков видел, как Гурченко поправляет очки, читая записи, и вспоминал, как она щурилась, читая текст Лермонтова. Он слышал ее смех в коридоре — негромкий, сдержанный — и внутри у него все сжималось. Это была пытка. Пытка близостью и абсолютной недосягаемостью. Как-то раз, после особенно изматывающего прогона, они нечаянно столкнулись в пустом коридоре у кулера с водой. Было поздно, все уже разошлись. — Твои второкурсники с этюдом на «ревность»… — начала она, наливая себе воду в стаканчик. — Сильно. Жестко. Почти слишком. — Правда никогда не бывает «почти», Людмила Марковна, — отрезал он, доставая сигарету. — Или есть, или нет. Она посмотрела на него поверх стаканчика, и в ее глазах мелькнуло что-то знакомое — тот самый, старый, язвительный огонек. — Всегда доводишь все до абсолюта, Меньшиков? Даже в педагогике? — А ты? — парировал он. — Всегда ищешь золотую середину? Удобную и безопасную? Они стояли в тишине пустого института, пятнадцать лет между ними вдруг сжались в тонкую, звенящую струну. — Ничего безопасного в нашем ремесле нет, Олег Евгеньевич, — тихо сказала она. — Как и в жизни. Просто с возрастом учишься не орать от боли, а дышать через нее. Гурченко поставила стаканчик и пошла к выходу, не попрощавшись. Мужчина смотрел ей вслед, сжимая в кармане пачку сигарет. Он понимал, что все его методы, вся его жесткость — это всего лишь крик. А она научилась дышать. И в этом ее умении была такая сила, против которой его ярость была бессильна. И это бессилие обжигало его огромной душераздирающей волной.

***

Работа в одном институте превратилась для них в изощренную, молчаливую дуэль. Их курсы стали соседними враждующими государствами, а они — их полководцами, ведущими боевые действия с помощью студентов и педагогических методик. Олег мог часами сидеть на последнем ряду в ее репетиционном зале, втиснувшись в неудобный деревянный стул, с лицом непроницаемого идола. Он наблюдал, как она разбирает со студентами этюды. Ее стиль был полной противоположностью его. Где он рубил с плеча, она применяла точечные, хирургические уколы. — Нет, остановись, — пусть ее голос был спокоен, в аудитории в одно мгновение воцарялась тишина. — Ты играешь отчаяние. Показываешь его. А где твоя личная боль? Та, в которой ты боишься признаться даже себе? Найди ее. Не играй симптом, найди причину. Студент, красный от напряжения, беспомощно разводил руками: — Я не знаю, Людмила Марковна… — А ты и не должен знать умом, — парировала она. — Ты должен почувствовать. Вспомни момент, когда тебя предали. Когда тебе было стыдно до тошноты. Достань это. Здесь. Сейчас. Олег сидел и курил сигарету. Он ловил каждое ее слово, каждый жест. Видел, как она, бывало, подходит к студентке, ставит ее в нужную позу, легким движением руки поправляя наклон головы. И его собственная ладонь вспоминала тепло ее кожи. Когда студенты уходили, он мог позволить себе ядовитое замечание, поднимаясь с места: — Трогательно. Психоанализ в массы. А когда же, Людмила Марковна, вы перейдете к собственно актерской технике? Или теперь главное — вывернуть душу наизнанку, а уж сыграет она или нет — дело десятое? Женщина, собирая бумаги, не поднимала на него глаз. — Техника без правды — это цирк, Олег Евгеньевич. А мы, кажется, готовим актеров, а не дрессированных медведей. Ваши студенты, я смотрю, прекрасно прыгают через горящие обручи. Жаль, зачем — не всегда понятно.

***

Она отвечала ему его же монетой и тоже стала заходить в его аудиторию во время его занятий. Стояла у двери, прислонившись к косяку, с сложенными на груди руками, и наблюдала, как он из раза в раз ломает своих учеников. — Дыши! — гремел он на парня, который пытался изобразить панику. — Ты не в аптеке очередь занимаешь! Ты задыхаешься! Легкие горят! Воздуха нет! Понял?! Парень, весь в поту, с выпученными глазами, судорожно хватал ртом воздух. Люся смотрела на это с ледяным спокойствием и странным увлечением ко всему происходящему на сцене. — Интересная методика, — раздался ее голос в наступившей тишине. — Нагнетание истерии. Напоминает допрос с пристрастием — быстро и эффективно. Правда, результат часто оказывается сломанным, а не просветленным. Олег медленно повернулся к ней, его взгляд был острым, как бритва: — А вы предпочитаете долгие, задушевные беседы? Чтобы студент сам дошел, как ему удобнее проживать роль? У нас, к сожалению, нет десяти лет на каждого. Театр — это не кабинет психотерапевта. Это поле боя. Здесь выживают сильнейшие. — Сильнейшие? — она подняла бровь. — Или просто самые покорные? Те, кто научился имитировать ту боль, которую вы от них ждете? Мне жаль их. Они научатся кричать по команде, но разучатся чувствовать. — А ваши научатся чувствовать, сидя в кресле и рефлексируя! — отвечал он ей. — И выйдут на сцену такими тонко чувствующими, что зритель уснет от скуки на пятой минуте! Игра — это действие! А не самокопание! Эта война была их единственным возможным способом общения. В каждом язвительном комментарии сквозила невысказанная боль, в каждом саркастичном замечании — неугасшее притяжение. Они точили друг друга, как два камня, высекая искры, которые могли бы разжечь огонь, но они предпочитали обжигаться этими искрами, лишь бы не признаваться друг другу, что этот огонь им до сих пор нужен. Они изучали друг друга через призму работы, как через бинокль, видя каждую морщинку, каждую усталую складку у глаз, но не решаясь подойти ближе, чтобы не увидеть то, что может разрушить хрупкое перемирие их профессиональной вражды.

***

Была глубокая ночь. ГИТИС погрузился в мертвенную тишину, нарушаемую лишь редкими скрипами старых половиц. Олег остался один. Не из-за работы, а потому что возвращаться в свою безупречно чистую, стерильно-холодную квартиру не было сил. Тяжесть, которую он носил в груди с того дня, как в кабинет директора вошла она, стала невыносимой. Он зашел в пустой репетиционный зал. В углу стояло старенькое, видавшее виды пианино, на котором уже давно никто не играл. У них были другие, более новые инструменты, был рояль, а про это пианино постепенно все забыли. Однако сейчас он, не смотря на то, что на инструменте уже давно никто не играл, сел за него, откинул тяжелую крышку, коснулся клавиш. Звук был чуть расстроенным, дребезжащим, но от этого еще более пронзительным. Пальцы сами нашли давно забытые аккорды. Он играл не громко, почти неслышно, словно боялся разбудить спящие в стенах воспоминания. Это были обрывки мелодий из их юности — те самые, что звучали на танцах в ДК, в общажных посиделках, в тот вечер, когда они танцевали медленный танец и она прижималась к его плечу. Каждая нота была иглой, вонзающейся в незажившую рану. Он закрывал глаза, и перед ним вставали образы: ее смех, ее злые, сверкающие глазки во время спора, ее беззащитная спина в ту ночь, когда она ушла от него в слезах.       «Я ведь давно ее забыл, — пытался он убедить себя. — Предала, солгала, ушла. Все кончено. Почему же так больно? Почему каждый ее взгляд, каждое язвительное слово отзывается этой вечной, ноющей пустотой?» Он играл, и музыка становилась все более горькой, надрывной. Это была не мелодия, а крик души, которую он так тщательно прятал под маской циника и мэтра. Скрипнула дверь, звук эхом ударился о стены темного зала. Олег резко обернулся, отдернув руки от клавиш, словно его уличили в каком-то страшном преступлении. На пороге стояла Люся. Бледная, держащая в руках папку с бумагами, она молча глядела на мужчину, на старое пианино. Все ее внимание было приковано к тому, что ещё секунду назад громко звучало в этом помещении. Они смотрели друг на друга в полумраке зала, освещенного лишь одним дежурным светильником. В воздухе повисла удушающая обоих тишина.