Часть 8

Белоснежный потолок и резкий запах антисептиков — это первое, что почувствовала Ханаэ, когда сознание медленно, словно нехотя, вернулось к ней. Она открыла глаза, но тут же зажмурилась от слишком яркого света. Это не был тот сырой, зловонный подвал. Здесь было стерильно, тихо и пугающе спокойно. Она попыталась пошевелиться, но тело отозвалось глухой, тягучей болью. Нижнюю часть живота всё еще саднило, а голова казалась набитой ватой. В памяти зияла огромная черная дыра. Последнее, что она помнила — серые бетонные стены, капающая вода и то, как она, собрав последние силы, попыталась встать, но мир рухнул в темноту. — В-воды... — хрипло выдохнула она. Голос был настолько слабым, что она сама его едва услышала. Дверь палаты бесшумно открылась. Медсестра в идеально чистой форме замерла на пороге, увидев, что пациентка открыла глаза. Она тут же поднесла к губам рацию: — Девушка пришла в себя. Сообщите господину Рану. Где-то в глубине особняка Ран Хайтани, услышав сообщение, лениво кивнул и направился к кабинету Манжиро. — Та девчонка, открыла глазки, Майки, — бросил он, облокотившись о дверной косяк. Тем временем медсестра суетилась вокруг Ханаэ. — Как вы себя чувствуете? Болит что-то конкретное? — спрашивала она, поднося стакан с водой и помогая девушке сделать глоток. Ханаэ лишь слабо кивнула, не в силах составить длинное предложение. Горло раздирало, а в голове крутился один и тот же вопрос: «Кто я?». Медсестра принесла легкий бульон и, дождавшись, пока Ханаэ съест хотя бы несколько ложек, профессиональным движением поставила капельницу. — Сейчас вам станет легче, это витамины и обезболивающее. Отдыхайте. Как только игла вошла в вену, дверь снова открылась. Медсестра тут же выпрямилась, низко поклонилась и, не проронив ни слова, выскользнула из палаты. В комнате воцарилась тишина. Ханаэ медленно повернула голову и увидела его. Невысокий, с пепельными волосами и абсолютно пустыми, темными глазами. От него исходила тяжелая, подавляющая аура, что воздух в комнате, казалось, стал плотнее. Майки подошел к кровати и сел на край. Его движения были плавными, почти кошачьими. — Доброе утро, звёздочка, — негромко произнес он. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но в нем слышалось что-то... знакомое? Ханаэ нахмурилась, вглядываясь в его черты. Внутри шевельнулось странное чувство, будто она уже видела этот взгляд раньше, где-то в другой, стертой жизни. Но память молчала. — Кто... кто вы? — прошептала она. — Где я? Майки проигнорировал вопрос, продолжая изучать её лицо. — Расскажи мне, что случилось, — его глаза сузились. — Как ты оказалась у клана Ту Цунай? Что они с тобой делали? Ханаэ растерянно моргнула. — Клан?.. Я... я не знаю. Она попыталась вспомнить хоть что-то, но в голове была лишь пустота и отголоски того первобытного ужаса перед сыростью. — Я ничего не помню. Ни того, как я там оказалась, ни сколько дней провела в том месте... Я даже не знаю, кто я. Она замолчала, тяжело дыша. — Помню только, что было очень темно. И было страшно. Я хотела встать, чтобы уйти, но в теле была такая сильная боль... я просто упала. И всё. Больше ничего нет. Майки молча слушал её, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на её перебинтованные руки, на синяк на виске, который уже начал желтеть. Он знал всё. Знал, через какой ад она прошла, пока он искал её. И то, что она забыла этот кошмар, было для него почти подарком. — Это неважно, — наконец сказал он, протягивая руку и осторожно касаясь кончиками пальцев её щеки. Ханаэ вздрогнула, но не отстранилась. — Теперь ты здесь. И больше никто не причинит тебе боли. — Но я должна знать... — она посмотрела ему прямо в глаза. — Кто я для вас? Почему вы меня спасли? Майки слегка наклонил голову, и в его пустых глазах на мгновение отразилось что-то похожее на печаль. — Ты — мой свет, Ханаэ. И этого тебе пока достаточно знать. Майки сидел неподвижно, его пальцы всё ещё едва касались её щеки. В стерильной тишине палаты его спокойствие казалось почти пугающим. Ханаэ смотрела на него, пытаясь зацепиться хоть за какую-то деталь, за звук голоса, но её прошлое было похоже на стертую плёнку. — Расскажите подробнее... — её голос сорвался, она сглотнула, чувствуя сухость в горле. — Кто я? Кем я была до того... места? У меня есть семья? Друзья? Манжиро медленно убрал руку. Он смотрел на неё так, словно решал, сколько правды она сможет вынести, не сломавшись окончательно. Его взгляд скользнул по капельнице, затем снова вернулся к её испуганным глазам. — Тебя зовут Ханаэ Хиросава, — произнес он ровно, чеканя каждое слово. — Тебе двадцать четыре года. Ты работала в клинике, жила обычной, тихой жизнью. По крайне мере так было, до определенного момента. — Хиросава... — она повторила фамилию, пробуя её на вкус, но она ничего не пробудила внутри. — А моя семья? Родители? Братья или сестры? Майки на мгновение замолчал. В памяти всплыл образ Соры, тот роковой вечер и всё, что связывало эту девушку с миром, который он сам когда-то разрушил. Но сейчас, глядя на её бледное лицо, он решил дать ей лишь те крупицы, которые не причинят новой боли. — Ты одна, Ханаэ, — отрезал он, и в его голосе проскользнула сталь. У тебя был младший брат, но он погиб два года назад. По какой причине, я тебе расскажу. Но позже . Родителей тоже нет. Кроме меня и тех людей, что находятся в этом месте, у тебя никого не осталось. Ханаэ почувствовала, как в груди образовалась холодная пустота. «Одна». Это слово эхом отозвалось в голове. Она пыталась вспомнить брата, представить его лицо, но видела лишь туман. — Почему я здесь? Почему тот клан... за что они так со мной? — Они хотели отомстить твоему брату через тебя, даже после его смерти. — Майки встал, его тень накрыла кровать. — Но это больше не имеет значения. Тех людей больше нет. Клана Ту Цунай больше не существует. Я стер их с лица земли в ту же ночь, когда нашел тебя. Ханаэ вздрогнула. «Стер с лица земли». Способность этого человека говорить о смерти как о чем-то обыденном пугала её, но в то же время дарила странное чувство безопасности. Если он монстр, то он — её монстр, который вытащил её из ада. — А вы? — она посмотрела на его бледное, застывшее лицо. — Вы сказали, что я — «Ваш свет» . Что это значит? Мы были... близки? Майки подошел к окну, за которым виднелись лишь огни ночного города. Он не оборачивался, но Ханаэ видела отражение его пустых глаз в стекле. — Мы были знакомы очень давно, в другой жизни, — тихо ответил он. — Тогда всё было проще. А потом я исчез. Но я всегда присматривал за тобой из тени. Пока не настал момент забрать тебя к себе насовсем. Он обернулся, и на его губах появилась едва заметная, почти призрачная улыбка, от которой по спине Ханаэ пробежал мороз. — Теперь ты будешь жить здесь. Тебе не нужно ничего помнить, Ханаэ. Твоё прошлое приносило только боль. Начни всё заново. Здесь ты в безопасности. Ханаэ закрыла глаза, чувствуя, как лекарство из капельницы начинает действовать, погружая её в сонную негу. Она не помнила этого человека, не помнила своей жизни, но сейчас, в этой стерильной комнате, его голос был единственным якорем, за который она могла держаться. — Хорошо... — прошептала она, засыпая. На следующее утро стерильные стены больничной палаты наконец остались позади. Майки распорядился перевести её в жилое крыло: он не хотел, чтобы Ханаэ круглосуточно находилась в окружении медицинских приборов, которые напоминали ей о слабости и боли. Все необходимые процедуры — капельницы, перевязки и осмотры — теперь должны были проводиться прямо в её новых покоях, куда по расписанию будут приходить личные медсестры Бонтена. На пороге палаты её встретил Санзу. Его розовые волосы ярко контрастировали с серыми стенами коридора, а тонкие шрамы у губ, похожие на застывший оскал, заставили Ханаэ невольно сжаться. — На выход, звёздочка, — бросил он, окинув её оценивающим взглядом. — Хватит здесь киснуть. Босс приказал обустроить тебя по-королевски. Иди за мной. Ханаэ пошла следом, стараясь не отставать, хотя каждый шаг всё ещё давался с трудом. Вид Санзу пугал её до дрожи — в его движениях чувствовалась скрытая угроза, но при этом он был пугающе красив. Его аура была пропитана опасностью, которую она чувствовала кожей, даже не имея памяти. — После того как обоснуешься, зайдешь к Боссу, — добавил он, не оборачиваясь. — К Боссу? — тихо переспросила она, чувствуя, как пересохло в горле. — К Манжиро Сано, — Санзу усмехнулся, и шрамы на его лице исказились. — Он единственный, кто имеет значение в этом здании. И единственный, кто решает, будешь ли ты дышать завтра. Они остановились перед массивной дверью. Когда Санзу открыл её, Ханаэ замерла на пороге. Комната была огромной и невероятно роскошной: панорамные окна в пол, занавешенные тяжелым шелком, массивная кровать и отдельный гардероб. В углу уже стояла медицинская стойка для капельниц — напоминание о том, что её лечение продолжается, но теперь в окружении золота и мягких ковров. — Здесь твой душ, здесь вещи, — Санзу кивнул на ряды дорогой одежды в гардеробе. — Смой с себя этот больничный запах и переоденься. Медсестры придут позже, чтобы сделать перевязку. Он достал из кармана новый смартфон и протянул ей. — Твой новый канал связи с миром. В списке контактов только свои. Как закончишь с душем — найди имя «Санзу Харучиё» и позвони. Я приду и провожу тебя в кабинет Босса. Когда дверь за ним закрылась, Ханаэ осталась в тишине. Она зашла в ванную, включила теплую воду и долго смотрела на свое отражение. На бледной коже отчетливо виднелись синяки и свежие порезы, но в этой богатой комнате они казались чем-то инородным. Ханаэ долго стояла перед открытым гардеробом, перебирая вешалки с дорогими шелковыми платьями . Всё это казалось ей чужим, почти враждебным. Каждая полоска открытой кожи заставляла её чувствовать себя уязвимой, словно те монстры из подвала всё еще могли смотреть на неё. Она решительно отодвинула изысканные наряды в сторону и нашла в глубине шкафа то, в чем могла спрятаться: объемное плотное худи глубокого темного цвета и свободные спортивные штаны. Одеваясь, она морщилась от боли, когда ткань задевала свежие порезы на груди и животе, но когда капюшон наконец накрыл голову, а длинные рукава скрыли синяки на запястьях, ей впервые стало немного легче. Она затянула шнурки на худи так, чтобы была видна только часть лица. Теперь её тело было надежно замуровано под слоями мягкой ткани. Никто не увидит багровых пятен на шее, никто не спросит о тонких шрамах от ножа. Руки всё ещё немного дрожали, когда она нажимала на имя «Санзу Харучиё» в списке контактов. — Я готова, — хрипло сказала она, когда он поднял трубку. — Выходи. Пора показать тебя Майки. Через несколько минут она уже стояла в кабинете Босса. Когда она вошла в кабинет Майки в этом виде, Санзу, стоявший у двери, едва заметно приподнял бровь, но промолчал. Майки же медленно поднял взгляд. Его глаза скользнули по мешковатой одежде, по пальцам, которые она судорожно прятала в рукавах. — Тебе холодно? — спросил он негромко, не отрывая от неё взгляда. — Нет, — Ханаэ опустила голову, глядя в пол. — Просто... так мне спокойнее. Майки долго молчал, и в этой тишине слышалось только мерное тиканье часов. Он понимал, что она пытается построить крепость из ткани, чтобы отгородиться от того ужаса, который всё еще жил в её мышцах и нервах. — Если тебе так спокойнее — носи это, — наконец произнес он. — В этом доме тебя никто не заставит делать то, чего ты не хочешь. Он жестом отпустил Санзу, и тот, отвесив короткий поклон, вышел, оставив их наедине. Майки встал из-за стола и подошел ближе. Ханаэ инстинктивно вжала голову в плечи, но он не пытался прикоснуться к ней. Он просто стоял рядом, его присутствие ощущалось как тяжелая, но надежная стена. — Твоя одежда не изменит того, что случилось, Ханаэ, — его голос звучал пугающе проницательно. — Но она поможет тебе забыть. Медсестры будут приходить дважды в день. Они будут делать всё аккуратно, под одежду заглядывать не станут без нужды. — Спасибо, — прошептала она, всё еще не поднимая глаз. — Скажи мне... — Майки чуть наклонился к ней. — Кроме физической боли, тебя что-то беспокоит? Может быть, ты видела какие-то сны? Или... лица? — Нет, — ответила она, сильнее сжимая края худи. — Только пустота. И страх, когда я закрываю глаза. Майки медленно кивнул, принимая её ответ. Он не сводил с неё взгляда, и в этой тишине Ханаэ казалось, что он видит её насквозь — видит и этот страх. — Хорошо, — негромко произнес он, и в его голосе прозвучала редкая для него мягкость. — Если у тебя возникнут какие-то вопросы... любые... или если вдруг в голове появятся странные отрывки, картинки, лица, которые ты не можешь узнать — сообщай об этом мне. Сразу. Лично. Он сделал небольшую паузу, словно взвешивая следующее слово. — Не пытайся разобраться в них сама. Твоя память сейчас — как битое стекло. Можно сильно порезаться, если собирать осколки без присмотра. Поняла меня? Ханаэ кивнула, сильнее кутаясь в свое объемное худи. Ей казалось, что Майки искренне хочет её защитить, но в то же время она чувствовала, что он чего-то не договаривает. Скорее, даже не хочет что бы какой-то «осколок» оказался слишком острым и разрушил ту иллюзию спокойствия, которую он для неё создал. — Иди к себе, — добавил он, возвращаясь к своему столу. — Медсестра уже должна была подойти. Тебе нужно отдохнуть. Ханаэ вышла из кабинета, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает. Санзу всё еще стоял в коридоре, прислонившись к стене. Он проводил её взглядом, но не сказал ни слова, лишь его шрамы на губах на мгновение дрогнули в странной гримасе. Вернувшись в свою комнату, она обнаружила там медсестру — немолодую женщину с очень спокойным лицом и мягкими движениями. Та уже приготовила всё необходимое для перевязки. — Присаживайтесь, Ханаэ-сан, — негромко сказала она. — Не бойтесь, я постараюсь сделать всё максимально быстро. Господин Сано просил беспокоить вас как можно меньше. Ханаэ осторожно села на край кровати и начала медленно стягивать через голову тяжелое худи. Когда ткань обнажила её плечи и грудь, покрытую бинтами, она почувствовала себя так, словно с неё сняли доспехи. Каждая вспышка боли от присохшего бинта возвращала её в реальность, где у неё было тело, полное ран, и разум, полный пустоты. В какой-то момент, когда медсестра бережно обрабатывала порез на её боку, Ханаэ решилась спросить: — Скажите... а господин Сано... он всегда такой? — Какой именно, дорогая? — медсестра даже не подняла глаз от работы. — Такой... тихий. Словно его здесь нет, даже когда он рядом. Медсестра на мгновение замерла, и в комнате стало так тихо, что было слышно только шуршание стерильных салфеток. Она подняла глаза на Ханаэ, и в её взгляде на секунду промелькнула тень чего-то похожего на предостережение. — Господин Сано бывает разным, — тихо ответила женщина, возвращаясь к перевязке. Её голос стал на тон ниже. — С вами он спокоен, потому что вы — его «последний проблеск света в этой беспросветной тьме.». Но не обманывайтесь этой тишиной, Ханаэ-сан. Она осторожно закрепила свежий бинт на её плече и добавила, почти шепотом: — Те, кто решаются встать у него на пути или задеть то, что принадлежит ему... они узнают совсем другого Манжиро Сано. Он может быть беспощадным. Настолько, что его боятся даже те, кто сами не знают жалости. В этом мире он — верховный судья. И его гнев не знает границ. Ханаэ почувствовала, как по спине пробежал отчетливый холодок. Она вспомнила пустой взгляд Майки в кабинете — в нем действительно не было жизни, но была какая-то бездонная, сокрушительная мощь. Теперь слова медсестры обрели смысл: она не просто гость или спасенная девушка. В сознании этого человека она стала чем-то вроде последнего якоря, удерживающего его от окончательного падения в бездну. И это пугало не меньше, чем сам плен. — Вы закончили? — спросила Ханаэ, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Да. Теперь наденьте свое худи и постарайтесь поспать. Когда женщина ушла, Ханаэ быстро натянула свою закрытую одежду, чувствуя себя в ней как в спасительном панцире. Она подошла к окну, обхватив себя руками. Она была «в безопасности», окруженная самыми опасными людьми страны, которые оберегали её как величайшее сокровище. Но цена этой безопасности — кровь, которую Майки проливал не задумываясь. Она легла в кровать, укутавшись в одеяло поверх плотного худи. Сон пришел быстро, тяжелый и путаный. Тишина в кабинете Майки была давящей, прерываемой лишь мерным тиканьем дорогих напольных часов. Он сидел в полумраке, откинувшись на спинку кожаного кресла, и смотрел на свои руки. Те самые руки, что задушили десятки жизней, теперь пахли дорогим мылом и едва уловимым ароматом антисептика из комнаты Ханаэ. Он считал её своим последним светом не просто так. Для Манжиро Сано мир давно превратился в выжженную пустыню, где лица близких стирались, оставляя после себя лишь фантомную боль. Но Ханаэ... Ханаэ была живым мостом в то время, когда он еще мог дышать. Майки прикрыл глаза, и память услужливо подкинула картинку из прошлого. Заброшенный храм, закатное солнце окрашивает ступени в багрянец. Рядом сидел Сора — парень, который был младше всех в «Тосве», но чья улыбка и спокойная уверенность до боли напоминали Майки его старшего брата, Шиничиро. Сора был единственным, кто не побоялся остаться рядом, когда Майки распустил банду и начал медленно тонуть в собственной тьме. — Если со мной что-то случится, — сказал тогда Сора, глядя на плывущие облака, — пожалуйста, присмотри за моей старшей сестрой. Она пережила слишком много, Манжиро. Я не хочу, чтобы она когда-либо снова страдала. Тогда Майки усмехнулся, приняв это за глупую шутку. Сора был полон жизни. Но когда его не стало, Майки почувствовал, как последняя опора рухнула. В ту ночь он плакал впервые за долгие годы — навзрыд, в пустоту, понимая, что теперь он окончательно один. И только слова друга о защите Ханаэ стали для него единственным смыслом. Он помнил Ханаэ еще по тем временам, когда заходил за Сорой. Она была его ровесницей, но в ней всегда было столько материнской нежности, что Майки невольно видел в ней Эмму. Как она звала их обедать, как поправляла воротник Соре, как улыбалась Майки, словно знала о его внутренней боли всё. Она была теплом. Она была домом. Последний раз он видел её на похоронах. Бледную, с сухими глазами, в которых застыл ужас. После этого он исчез в тени Бонтена, но никогда не спускал с неё глаз. Он наблюдал, как она пытается жить дальше, как работает в клинике. Она стала для него не просто «сестрой друга», а живой частичкой Соры, последним чистым существом в его оскверненном мире. А потом появился Такаши Мицуя. Майки помнил тот момент, когда в отчетах его людей стало мелькать это имя рядом с ней. В груди тогда шевельнулось странное, липкое чувство — смесь ревности и глухой ярости. Он понимал, что она имеет право на любовь, но видеть, как кто-то другой касается его «света», было невыносимо. Он корил себя за то, что опоздал , когда пытался найти ее . Если бы он нашел ее раньше, те подонки из Ту Цунай никогда бы не коснулись её. Эта вина жгла его изнутри сильнее любого раскаленного железа. Майки встал и бесшумно вышел из кабинета. Он дошел до комнаты Ханаэ и осторожно приоткрыл дверь. В комнате было темно, лишь свет луны падал на кровать. Ханаэ спала, укутавшись в одеяло, словно пытаясь спрятаться даже во сне. Её дыхание было неровным. Он подошел ближе и замер, глядя на её бледное лицо. Ему было жизненно важно, чтобы она рассказывала о каждом проблеске памяти — не для того, чтобы помочь ей вспомнить всё, а чтобы контролировать этот процесс. Он боялся. Боялся, что если она вспомнит Мицую, она захочет уйти. Боялся, что если она вспомнит его , она возненавидит Майки за то, кем он стал. Он хотел оставить её в этой пустоте, где был только он и его забота. — Спи, звёздочка, — прошептал он, едва заметно коснувшись пальцами воздуха над её волосами. — Больше никто не заберет тебя у меня. Даже твоя собственная память. Он постоял так еще несколько минут, чувствуя, как внутри на мгновение затихает буря. Она была здесь. Живая. Под его защитой. И пока она ничего не помнит, она принадлежит только ему. На следующее утро Майки всё ещё ощущал тот странный, почти забытый трепет в груди, который посетил его ночью у её кровати. Он привык контролировать всё: судьбы людей, рынки наркотиков, жизнь и смерть целых кварталов. Но контроль над Ханаэ был иным — хрупким, как тонкий лед. Он проснулся с четким осознанием: он не может допустить, чтобы она вспомнила Мицую. Такаши был частью «Тосвы», и одним из его лучших друзей . частью того светлого и шумного прошлого, которое Майки сам сжег дотла. Мицуя был живым напоминанием о том, кем Манжиро мог бы стать, если бы не тьма. И это делало его опасным. Майки зашел в её комнату, когда солнце уже вовсю заливало пол золотистыми квадратами. Ханаэ уже не спала. Она сидела на краю кровати. Увидев его, она вздрогнула, но тут же заставила себя расслабиться. — Доброе утро, — тихо произнесла она. — Вы... вы давно здесь? — Только зашел, — соврал Майки, присаживаясь в кресло напротив. Он внимательно изучал её лицо: тени под глазами стали чуть светлее, но взгляд оставался потерянным. — Как спалось? Видела что-нибудь? — Тишина, — честно ответила Ханаэ, переводя на него пустой взгляд. — Словно я родилась только вчера в том подвале. Ни картинок, ни звуков. Пусто. Майки едва заметно расслабил плечи. Эта «пустота» была для него лучшим подарком. Пока она ничего не помнит, она в безопасности от того монстра, в которого он превратился. Пока она ничего не помнит, она — та самая Ханаэ, которая когда-то улыбалась ему на кухне у Соры, а не жертва, которую он не смог вовремя защитить. — Это к лучшему, — произнес он, подаваясь чуть вперед. — Твой мозг просто выключил всё лишнее, чтобы ты не сошла с ума. Не пытайся ничего вызвать насильно. Если что-то... если вдруг промелькнет хоть какая-то деталь, хоть один цвет или голос — сразу говори мне. Я помогу тебе с этим разобраться. Он хотел контролировать каждый миллиметр её сознания. Если в этой пустоте появится хоть одна трещина, он должен заделать её первым, пока туда не просочилось имя «Такаши». Майки смотрел на неё и ловил себя на мысли, что это присутствие Ханаэ рядом — единственное, что заставляет его чувствовать себя живым. Он видел в ней частичку Соры, видел в ней ту чистоту, которую сам давно потерял. Но где-то в глубине души, под слоями льда, Майки чувствовал глухое, неприятное жжение. Это было то самое чувство, которое возникло, когда он узнал о Мицуе. Он знал, что Такаши — хороший парень. Он знал, что Мицуя мог бы дать ей нормальную жизнь, дом, смех и искреннюю любовь, а не золотую клетку в штабе самой опасной банды Японии. И именно за это Майки ненавидел его больше всего. Мицуя был «правильным» выбором, а Майки... Майки был неизбежным злом. — Ты завтракала? — спросил Манжиро, прерывая свои мысли. — Медсестра приносила что-то, — Ханаэ пожала плечами. — Я почти не чувствую вкуса. — Тебе нужно есть, — Майки встал и подошел к ней. Он на мгновение положил руку на её голову, поверх капюшона. — Я прикажу Коко принести тебе каталоги. Выберешь себе всё, что захочешь. Игры, книги, одежду... Майки на мгновение задержал руку на ее плече , ощущая через плотную ткань худи, какая она хрупкая. В его глазах, обычно пустых и темных, промелькнула стальная решимость. Он понимал: одной только золотой клетки недостаточно. Мир слишком жесток, и даже его защиты может не хватить, если он снова опоздает хоть на минуту. — Ханаэ, — произнес он, и его голос стал сухим и деловым. — С завтрашнего дня твой распорядок изменится. Когда врачи подтвердят, что швы затянулись, ты начнешь тренировки. Она удивленно подняла на него глаза, кутаясь в рукава. — Тренировки? Но... зачем? — Чтобы ты больше никогда не оказалась на полу в грязном подвале, — отрезал Майки. — Тебя будут обучать профессионально драться. Самооборона, ножевой бой, работа с дистанцией. А когда руки перестанут дрожать — ты научишься стрелять из оружия. Из любого. Ханаэ сглотнула. Образ пистолета в её руках казался чем-то немыслимым, пугающим. Она ведь была медсестрой... или ей так сказали. Она должна была спасать жизни, а не забирать их. — Я не уверена, что смогу... — прошептала она. — Ты сможешь, — Майки чуть сильнее сжал её плечо, заставляя смотреть прямо на него. — В этом мире выживают только те, кто умеет кусаться. Я не всегда смогу быть рядом, хотя и сделаю для этого всё. Ты должна стать опасной, Ханаэ. Такой же опасной, как те, кто на тебя охотится. Он уже всё решил. Обучать её будет кто-то из верхушки — возможно, Какучо Хитто, или даже Санзу, если тот сможет держать себя в руках, и так же сам он. Майки хотел превратить свой «последний свет» в отточенный клинок. — Санзу принесет тебе тренировочную форму, — добавил он, направляясь к выходу. — Она такая же закрытая, как твое худи. Тебе будет удобно. Не бойся оружия, Ханаэ. Бойся быть слабой. Ханаэ осталась сидеть на кровати, глядя на свои ладони. Она представила на них тяжесть холодного металла и почувствовала странную, едва уловимую дрожь. Это не был страх. Это было предчувствие того, что её прошлая, тихая жизнь окончательно стерта. Она проводила Майки взглядом, чувствуя, как внутри нарастает странное, тягучее беспокойство. Учиться драться? Стрелять? Мысль о холодном металле оружия в руках вызывала у неё почти физическую тошноту. Она снова посмотрела на свои ладони — тонкие пальцы, аккуратные ногти. В её сознании, лишенном образов, вдруг вспыхнуло странное, инстинктивное ощущение: прохлада стетоскопа, запах спирта и шероховатость стерильных бинтов. Она не помнила лиц пациентов, но её руки помнили, как аккуратно накладывать повязку. Её пальцы сами собой начали имитировать завязывание узла на воображаемом бинте. — Помогать... — тихо прошептала она в пустоту комнаты. — Я ведь должна помогать, а не причинять боль. Ей до боли в груди хотелось вспомнить те моменты в клинике, о которых говорил Майки. Ей казалось, что если она снова возьмет в руки медицинские инструменты, эта пустота в голове начнет заполняться чем-то правильным, настоящим. Прошло пару часов, Ханаэ лежала на кровати и прокручивала в голове все мысли, сказанные слова Майки. Её мысли оборвались когда в комнату вошёл Санзу. В руках он держал стопку одежды — новую форму. Он бросил её на край кровати и замер, опершись плечом о косяк двери. Его шрамы в углах губ слегка подрагивали, а взгляд был колючим и холодным. Ханаэ осторожно коснулась ткани — она была плотной, тёмной и закрытой. — Ты... ты тоже будешь меня учить? — тихо спросила она, не поднимая глаз. — Да, — отрезал Санзу. — Майки поручил мне самое интересное. Я научу тебя обращаться с холодным оружием. Клинок не даёт осечек, в отличие от нервов. Ханаэ замерла, её пальцы сжали край формы. В голове возник образ блестящего металла из того подвала, от которого её тошнило. — Санзу... — она подняла на него взгляд. — А разве это правильно? Убивать людей? Вопрос прозвучал по-детски наивно, почти глупо в стенах штаба самой опасной группировки страны. Санзу на мгновение опешил, а затем издал короткий, хриплый смешок, в котором не было ни капли веселья. — Правильно? — он подошёл ближе, нависая над ней. — В этом мире нет «правильно» и «неправильно», Ханаэ. Есть только те, кто держит нож, и те, кто на него натыкается. Если ты не хочешь снова оказаться среди вторых, забудь это слово. Ханаэ сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Майки... он так заботится обо мне. Говорит, что нас что-то связывало в прошлом, но я ничего не помню. Совсем ничего. Ты ведь давно с ним? Почему я для него так важна? Санзу сузил глаза. Он ненавидел говорить о чувствах короля, считая любую привязанность слабостью, но приказ Майки был ясен: оберегать её покой. — Ты для него — не просто девчонка из прошлого, — медленно произнес он. — Ты его последняя связь с тем, что он когда-то считал домом. Ты — единственное, что он не позволил тьме сожрать окончательно. Ханаэ слушала его, затаив дыхание. Его слова были полны преданности, граничащей с безумием. Она посмотрела на его лицо, на эти странные шрамы, и вдруг, сама не зная почему, спросила: — А у тебя, Санзу... у тебя был близкий человек? Кто-то, кого ты любил? Брат или сестра? Она знала от Майки, что у неё был брат , и её сердце ныло от невозможности вспомнить его лицо. Ей казалось, что у такого человека, как Санзу, тоже должна быть какая-то рана в прошлом. Санзу мгновенно изменился. Его лицо застыло, превратившись в безжизненную маску, а веселость исчезла, уступив место ледяному безразличию. Он замолчал на долгую минуту, и тишина в комнате стала почти физически ощутимой. — Нет, — наконец выплюнул он, и его голос был сухим, как песок. — У меня нет никого. И мне никто не нужен, кроме Майки. Он — мой единственный бог и единственный смысл. Он отвернулся к двери, но прежде чем выйти, добавил через плечо: — Если когда-то и был кто-то... это было в далёком детстве. В то время, когда ты еще был глуп, наивен и верил в сказки о семейных узах. В этом мире выживают только те, кто умеет вовремя отсекать всё лишнее. Переодевайся. Завтра в семь утра я жду тебя в зале. И не опаздывай. Дверь захлопнулась с резким щелчком. Ханаэ осталась сидеть на кровати, сжимая в руках чёрную форму. Она чувствовала, что Санзу солгал. Его внезапная холодность была слишком резкой, слишком болезненной. Но еще больше её пугало то, что её собственное прошлое, которое она так жаждала вспомнить, могло оказаться таким же пепелищем, как и у него. После ухода Санзу Ханаэ долго не могла успокоиться. Слова о том, что нужно «отсекать всё лишнее», эхом отдавались в голове. Она встала и начала бесцельно ходить по комнате, открывая ящики и шкафчики, просто чтобы занять руки и отвлечься от липкого чувства тревоги. В самом дальнем углу книжной полки, задвинутая за другие тома, стояла книга в мягком переплете. Ханаэ вытянула её. «До встречи с тобой». Как только её пальцы коснулись обложки, в висках резко запульсировало. В глазах потемнело, и на долю секунды реальность особняка Бонтена исчезла. Она увидела вспышку: Залитая солнцем улица, запах свежей выпечки и чьи-то руки, протягивающие ей именно эту книгу. Она не видела лица — всё было размыто, словно через затертoе стекло, — но она ясно почувствовала ту волну искренней, детской радости, которая захлестнула её тогда. Она смеялась. Она была по-настоящему счастлива. Осколок памяти исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь звон в ушах и щемящую пустоту в груди. Дрожащими руками она прижала книгу к себе. Это было оно. То, о чём говорил Майки. Проблеск. Ей стало душно, в горле пересохло. Забыв про осторожность, она вышла из комнаты и направилась на кухню, всё ещё сжимая книгу в руках. На одном из поворотов коридора она едва не столкнулась с Майки. Он стоял у окна, глядя на ночной город, но тут же обернулся. — Ханаэ? Почему ты не спишь? — он подошёл ближе, его взгляд мгновенно зацепился за её бледное лицо и за предмет в её руках. Майки застыл. На мгновение его маска спокойствия дрогнула, а в глазах промелькнуло нечто похожее на узнавание и… скрытую боль. — Что это? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Хочешь почитать? Ханаэ кивнула, с трудом сглатывая ком в горле. — Да… я нашла её в шкафу. Майки, кажется… кажется, сейчас что-то было. В голове. Как какой-то фрагмент. Она подняла на него полные растерянности глаза. — Я видела, как кто-то дарит мне её. Я была так рада… так счастлива. Но я не вижу лиц. Всё очень мутно. Это значит, что я начинаю вспоминать? Майки замер, и на мгновение в коридоре воцарилась такая тишина, что Ханаэ стало слышно собственное сердцебиение. Его взгляд, прикованный к обложке, стал тяжелым и болезненным. Он помнил тот день. Помнил, как Сора с гордостью рассказывал ему, что купил сестре подарок на первую зарплату или просто так, чтобы поднять ей настроение. — Это Сора... — голос Майки прозвучал непривычно глухо. — Эту книгу тебе подарил твой брат. Ханаэ вздрогнула, и ее пальцы еще крепче впились в переплет. — Сора? — она повторила это имя, пробуя его на вкус, и по телу разлилось странное тепло, смешанное с горечью. — Значит, то чувство... та радость в моем фрагменте... это из-за него? Майки медленно кивнул. Ему было невыносимо видеть, как она цепляется за этот осколок, но лгать сейчас было бессмысленно — это была слишком чистая и глубокая эмоция. — Да. Он очень любил тебя, Ханаэ. И всегда хотел, чтобы ты больше улыбалась. Наверное, поэтому он и выбрал что-то такое... светлое. Ханаэ опустила взгляд на книгу, и по ее щеке скатилась одинокая слеза, которую она даже не заметила. Она не помнила лица брата, не помнила его голоса, но теперь у нее было это осязаемое доказательство его любви. — Я... я пойду, — прошептала она, чувствуя, что эмоции начинают переполнять ее. — Мне нужно побыть одной. С этой книгой. Майки молча смотрел ей вслед. Ханаэ просидела с книгой почти до рассвета. Она перелистывала страницы, бережно касаясь бумаги, в надежде, что еще одно прикосновение или строчка вызовут новую вспышку. Но тишина в голове была абсолютной. Тот короткий фрагмент радости остался единственным подарком памяти на эту ночь. В конце концов, усталость взяла свое, и она уснула, прижимая книгу к себе. Снов не было — только густая, вязкая темнота, в которой она постепенно восстанавливала силы. Утро началось по расписанию. Ханаэ встала, чувствуя привычную ломоту в теле, и привела себя в порядок. Она послушно выпила лекарства, оставленные медсестрой — те самые, что делали её мысли чуть медленнее, а страх — притупленным. Достав из шкафа тренировочную форму, которую принес Санзу, она начала одеваться. Ткань плотно облегала тело, но сверху она всё равно накинула мешковатую куртку. Она нашла тренировочный зал по памяти. Санзу уже был там. Он стоял в центре пустого помещения, разминая кисти рук. В утреннем свете его розовые волосы казались почти белыми, а шрамы на губах — еще отчетливее. — Явилась, — бросил он, не оборачиваясь. Его голос звучал сухо и бодро, в нем не было и следа вчерашней ночной меланхолии. — Я думал, ты решишь проспать после своих ночных прогулок с книжками. Ханаэ промолчала, подходя ближе и стараясь унять дрожь в руках. Она понимала: сейчас начнется то, к чему её природа никогда не лежала. — Снимай куртку, — приказал Санзу, поворачиваясь к ней. — Она будет мешать. В бою лишняя ткань — это петля на твоей шее. Она помедлила, но послушно скинула верхнюю одежду, оставшись в облегающей форме. Санзу прошелся вокруг неё, как хищник вокруг добычи, оценивая её стойку и то, как она держится. — Майки хочет, чтобы ты умела убивать, — он подошел к столу, на котором лежали тренировочные ножи из твердого пластика, и один из них ловко подбросил в воздух. — Но для начала я научу тебя не подставляться под удар. Нападай. — Что? — Ханаэ опешила. — Но я не знаю как... — А ты не думай. Просто представь, что я — тот ублюдок из подвала, который хочет снова затащить тебя в темноту. Бей! — он резко сократил дистанцию, оказываясь почти вплотную. Ханаэ инстинктивно вскинула руки, защищая лицо. Страх, который она так старательно прятала, на мгновение вспыхнул с новой силой, но где-то в глубине души отозвалось вчерашнее воспоминание о Соре. Брат хотел, чтобы она улыбалась. Брат хотел, чтобы она жила. И ради этого она должна была выстоять. Санзу не стал дожидаться, пока она соберется с духом. Он сделал резкий выпад, и хотя в его руке был лишь тренировочный пластик, Ханаэ почувствовала настоящую угрозу. Она отпрянула, едва не споткнувшись о собственные ноги. — Быстрее! — рявкнул он, его голос эхом отразился от высоких потолков зала. — В подвале у тебя не было времени на раздумья. Почему ты сейчас застыла? Ты думаешь, враги будут ждать, пока ты вспомнишь, как дышать? Ханаэ тяжело дышала. Лекарства, которые она выпила утром, на мгновение показались ей гирями на ногах, но адреналин начал пробиваться сквозь их вязкое действие. — Я... я стараюсь, — выдохнула она, сжимая кулаки. — Стараются слабаки. А ты должна выживать, — Санзу снова двинулся на неё, на этот раз медленнее, прощупывая её защиту. — Ну же, Ханаэ. Ударь меня. Представь, что я забрал твою книгу. Представь, что я — причина, по которой ты ничего не помнишь. Эти слова ударили больнее, чем любой пластиковый нож. В груди Ханаэ что-то надломилось. Она вскинула голову, и в её глазах, обычно полных растерянности, мелькнула холодная решимость. Она сделала шаг вперед — не назад, как обычно, а навстречу ему. Когда Санзу замахнулся для очередного учебного удара, Ханаэ не стала уворачиваться. Она резко присела, уходя под его руку, и, вспомнив инстинктивное движение из своего «медицинского» прошлого — точность, с которой нужно попадать в нервные узлы, — с силой ударила его открытой ладонью в область солнечного сплетения. Удар был не профессиональным, но неожиданно точным и резким. Санзу на секунду перехватило дыхание, он отшатнулся, выронив тренировочный нож. В зале повисла мертвая тишина. Ханаэ замерла, испуганно глядя на свои руки. Она сама не поняла, как это произошло. — Прости... я... я не хотела... Санзу выпрямился, потирая грудь. Его лицо, до этого выражавшее лишь скуку и раздражение, вдруг исказилось в странной, почти безумной ухмылке. Он посмотрел на неё так, словно увидел впервые. — А у тебя есть когти, — прошипел он, и в его голосе послышалось что-то похожее на одобрение. — Майки был прав. В тебе сидит не только тихая медсестра. Он подобрал нож и протянул его ей рукояткой вперед. — Теперь твоя очередь. Возьми его. И на этот раз не извиняйся. В Бонтене извинения — это признание того, что ты заслуживаешь смерти. Ханаэ медленно протянула руку и обхватила холодную рукоять. Пальцы легли на нее уверенно, словно это был скальпель. Она чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Она всё еще хотела лечить и помогать, но теперь она понимала: чтобы иметь право спасать, она должна сначала научиться не давать себя в обиду. Тренировка продолжалась еще два часа. К концу занятия Ханаэ едва держалась на ногах, её мышцы горели, а на предплечьях начали проступать первые синяки. Но когда она выходила из зала, натягивая свою куртку, она чувствовала себя чуть менее беззащитной. В дверях она обернулась. Санзу стоял в тени, наблюдая за ней. — Завтра в то же время, — бросил он. — И не забудь выпить свои таблетки. Нам не нужно, чтобы ты грохнулась в обморок посреди спарринга. Ханаэ кивнула и пошла по коридору к медицинскому блоку. Майки сидел в своем кабинете, погруженном в полумрак. Единственным источником света был огромный монитор на стене, разделенный на несколько квадратов — трансляции с камер наблюдения по всему особняку. Его взгляд был прикован к тому, что показывала камера из тренировочного зала. Он наблюдал за Ханаэ с самого начала. Видел, как она вошла, кутаясь в свое безразмерную куртку , словно улитка в раковину. Видел, как послушно сняла его по приказу Санзу, оставаясь в облегающей черной форме, которая подчеркивала её хрупкость. Сердце Майки сжалось от этого зрелища — она казалась такой беззащитной в этом огромном, холодном зале, среди оружия и матов. Он видел, как Санзу нападал, как Ханаэ уклонялась, неуклюже и испуганно. Он почти сорвался с места, чтобы пойти туда и прекратить это, когда Санзу сбил её с ног в первый раз. Но он заставил себя остаться. Он знал: это необходимо. Мир Бонтена не прощает слабости, и если он хочет, чтобы его «последний свет» не погас, она должна научиться гореть обжигающим пламенем. Но потом произошло то, чего Майки не ожидал. Он увидел, как изменилось лицо Ханаэ, когда Санзу упомянул книгу и Сору. Даже через зернистое изображение камеры он почувствовал ту волну чистой, первобытной ярости, которая захлестнула её. Это не был страх жертвы, это был гнев защитника. Она бросилась вперед, и её удар в солнечное сплетение Санзу был точным и сокрушительным. Майки подался вперед в кресле, его пальцы впились в подлокотники. В этот момент в Ханаэ он увидел не только сестру своего друга, не только хрупкую девушку, которую нужно опекать. Он увидел в ней силу. Силу, которая была способна ошарашить даже такого безумца, как Санзу. И эта сила была напрямую связана с памятью о Соре. — Ты видишь это, Сора? — прошептал Майки в пустоту кабинета. — Она всё еще помнит твою любовь. И эта любовь делает её опасной. Его радовал её прогресс. Теперь он был уверен, что она сможет постоять за себя, если его не будет рядом. Но в то же время этот проблеск ярости, вызванный прошлым, пугал его. Он понимал, что стена, которую он выстроил вокруг её памяти, не такая уж прочная. Книга стала первой трещиной. Что будет дальше? Если она вспомнит всё... вспомнит Мицую... — Я не позволю тебе уйти, — тихо произнес он, открывая глаза и снова глядя на монитор, где Ханаэ уже выходила из зала. — Ты останешься со мной. Даже если для этого мне придется выжечь из твоей памяти всё, что связывает тебя с прошлым. Кроме Соры. Его любовь — это единственное оружие, которое я позволю тебе оставить. Он вызвал Коко по селектору. — Коко. Подготовь отчет по всем медицинским поставкам за последний месяц. И... — он сделал паузу, — найди мне всю информацию о том, где сейчас находится Такаши Мицуя. Я хочу знать каждый его шаг. После тренировки Санзу направился прямиком в кабинет Майки. Он не стал стучать — в Бонтене ему прощалось многое, особенно когда дело касалось «интересных» находок. Харучиё бесцеремонно опустился в кресло напротив босса, закинув ногу на ногу, и на его губах играла та самая безумная ухмылка, которую Майки видел на мониторе. — Наш «ангел» отрастил когти, мой король, — подал голос Санзу, не дожидаясь вопроса. — Ты видел это? Она ударила меня. Не просто отмахнулась, а ударила так, словно всю жизнь только и делала, что ломала людям ребра. Майки медленно перевел взгляд с экрана на своего верного пса. — Я видел, Санзу. — Это было великолепно, — Харучиё подался вперед, и его глаза лихорадочно блеснули. — В ней просыпается что-то... темное. Если она продолжит в том же духе, через месяц она сможет перерезать горло любому, кто косо на неё посмотрит. Майки молчал, его лицо оставалось непроницаемым, но внутри нарастало глухое раздражение. Ему не нравилось, с каким восторгом Санзу говорит о жестокости Ханаэ. — Но есть проблема, — Санзу вдруг посерьезнел, его тон стал резким. — Эта её сила подпитывается прошлым. Стоило мне упомянуть братишку и эту чертову книгу, как она взорвалась. Ты играешь с огнем, Майки. Мы учим её убивать, даем ей в руки оружие, но при этом оставляем ей эмоциональный поводок, который ведет прямо к трупу Соры и, к этому возлюбленному Мицуе. Санзу встал и подошел к столу, опираясь на него руками. — Если она вспомнит всё, имея те навыки, которые я ей сейчас даю... она не просто уйдет. Она станет неуправляемой. Ты уверен, что сможешь удержать на цепи того монстра, которого мы сами сейчас создаем? Майки поднял голову, и его глаза, казавшиеся абсолютно черными, встретились со взглядом Санзу. В кабинете стало ощутимо холоднее. — Она никогда не будет «неуправляемой» для меня, — тихо, но властно произнес Майки. — Я создаю не монстра, Санзу. Я создаю ту, кто сможет выжить рядом со мной. Её ярость — это лишь инструмент. А её прошлое... я сам решу, сколько ей позволено помнить. Санзу на мгновение замер, чувствуя исходящую от босса угрозу, а затем коротко поклонился, скрывая усмешку. — Как скажешь, босс. Но не говори потом, что я не предупреждал. Она слишком похожа на тебя в этом гневе. А ты сам знаешь, к чему это приводит. Когда Санзу вышел, Майки снова повернулся к мониторам. Ханаэ уже была в медблоке. Она склонилась над чьей-то раной, и её движения были полны той самой нежности, которую он так боялся потерять. Две крайности — убийца и целитель — уживались в ней в каком-то хрупком, пугающем балансе. И Майки понимал: он сделает всё, чтобы этот баланс склонялся только в его сторону. Дни в особняке Бонтена слились в бесконечный цикл из боли, запаха антисептика и глухих ударов о маты. Тренировки стали жестче. Теперь, помимо безумного и непредсказуемого Санзу, за обучение Ханаэ взялся Какучо. Если Санзу пытался вытащить из неё первобытную ярость и научить подлости, то Какучо был воплощением дисциплины и сокрушительной мощи. Он не кричал, не издевался, но его тренировки изматывали Ханаэ до предела. Он учил её использовать вес противника против него самого, показывал, как блокировать удары, которые могли бы сломать ей кости. — Твоё тело — это твой единственный союзник, Ханаэ, — спокойно говорил Какучо, когда она в очередной раз тяжело дышала, пытаясь подняться с пола. — Ты не должна быть сильнее нас. Ты должна быть быстрее и точнее. Ханаэ чувствовала, как под слоем мягкого худи её тело меняется. На смену болезненной худобе приходили сухие, жгучие мышцы. Синяки на предплечьях стали привычным украшением, которое она старательно прятала. Лекарства, которые давал Майки, всё ещё делали её мир немного приглушенным, но во время спаррингов адреналин пробивал эту завесу. Она всё чаще ловила себя на мысли, что её руки помнят два совершенно разных состояния: холод металла ножа и тепло человеческой кожи при перевязке. После изнурительных часов в зале она уходила в медблок. Там, среди белых стен и запаха лекарств, она чувствовала себя настоящей. Майки продолжал наблюдать. Он видел, как Ханаэ постепенно превращается в нечто уникальное — смертоносное оружие с душой целителя. Его «свет» становился ярче, но и тени вокруг него сгущались.

***

Кровь была повсюду. Она пропитала дорогой пиджак Коко, стекала на кафель операционной, и этот металлический запах мгновенно заполнил пространство. Ханаэ стояла в дверях, оцепенев от ужаса, глядя на бледное, почти восковое лицо Коконуя. Медсестры в панике переговаривались: основной хирург уехал в другой город, связь с резервным прервалась, а время уходило — пуля задела артерию. — Он истечет кровью через пять минут! — выкрикнула одна из медсестер. В операционной воцарился настоящий хаос. Ритмичный, тревожный писк мониторов, подключенных к Коко, внезапно сменился надрывным, сплошным сигналом — давление стремительно падало. — Геморрагический шок! Он уходит! — выкрикнула одна из медсестер, судорожно прижимая тампоны к ране, которые мгновенно пропитывались багровым. — Где хирург?! Почему никто не отвечает?! — другая металась у телефона, срываясь на крик, её руки дрожали так, что она едва попадала по кнопкам. Медсестры сталкивались плечами, роняли инструменты, их лица были бледными от осознания: если казначей Бонтена умрет у них на столе, Майки не оставит в живых никого в этой комнате. Паника парализовала их профессионализм, превращая слаженную работу в беспорядочный бег на месте. Ханаэ стояла в метре от стола. Шум операционной начал отдаляться, превращаясь в глухое гудение, словно она оказалась под водой. И в этом вакууме её сознание вдруг раскололось. Флешбэк: Резкий запах йода и озона. Ослепительно белый свет, от которого режет глаза. Она видит свои руки — они моложе. Она не в худи, на ней идеально накрахмаленный синий хирургический костюм. — Скальпель, — звучит её собственный голос, но он звучит иначе: твердо, без тени сомнения. Вокруг неё — целая бригада. Она слышит уважительный шепот: «Доктор Хиросава, артерия задета, мы её теряем». Она видит открытую рану на чьем-то теле — это не Коко, это кто-то другой, из далекого прошлого. Но движения те же. Она видит, как её пальцы, словно обладая собственным разумом, ныряют в рану, нащупывают пульсирующий сосуд и зажимают его с ювелирной точностью. — Шьем. Быстро. У нас нет права на ошибку, — говорит она во сне, и в этом воспоминании она чувствует себя абсолютно на своем месте. Реальность: Ханаэ резко открыла глаза. Помутнение исчезло, оставив после себя ледяную ясность. Она больше не была напуганной девочкой в капюшоне. — В сторону, — её голос прорезал панику в операционной, как скальпель — кожу. Медсестры замерли, пораженные переменой в её осанке. Ханаэ подошла к столу, на ходу выхватывая из рук застывшей ассистентки стерильные перчатки. Она натянула их с характерным сухим щелчком. — Ты, — она указала пальцем на старшую медсестру, — обеспечь подачу кислорода и следи за давлением. Ты — готовь зажимы и расширитель. Живо! Она не просила — она приказывала. Её движения стали пугающе точными. Пока медсестры всё еще пребывали в ступоре, Ханаэ уже ввела расширитель в рану Коко. Она действовала в состоянии глубокого транса, где память мышц полностью заменила стертые воспоминания. Её пальцы работали в кровавом месиве с такой скоростью, что за ними было трудно уследить. Она не смотрела на приборы — она чувствовала жизнь Коко кончиками пальцев. Когда она нашла поврежденный сосуд и наложила первый зажим, безумный писк монитора вдруг выровнялся. — Давление стабилизируется... — выдохнула одна из медсестер, глядя на Ханаэ с ужасом и благоговением. Ханаэ не ответила. Её лицо было бледным, капли пота выступили на лбу, но взгляд оставался мертвым, сфокусированным только на игле, которая теперь мелькала в её руках, накладывая идеальный шов. Она шила так, будто закрывала не рану, а саму дыру в своей памяти, вкладывая в каждый стежок всю ту силу, которую Майки пытался пробудить в ней через насилие, но которая всегда жила в ней через спасение. Когда через сорок минут в операционную вбежал основной хирург, он увидел невероятную картину: насквозь пропитанная кровью Ханаэ медленно снимает маску, а на операционном столе лежит Коко с безупречно наложенной повязкой. — Операция завершена. Пуля извлечена, артерия восстановлена, — сухо произнесла она, глядя сквозь врача. — Проверьте дренаж. Она сделала шаг назад, и её ноги подкосились. Транс закончился, и на смену ледяному доктору Хиросаве снова пришла потерянная Ханаэ. Она посмотрела на свои окровавленные руки и вскрикнула, отступая к стене. Майки, стоявший всё это время в тени, быстро подошел и подхватил её, не давая упасть. Он чувствовал, как её бьет крупная дрожь. — Кто я, Манжиро? — прорыдала она ему в плечо. — Медсестры так не умеют... Откуда я это знаю? Майки молчал, крепко прижимая её к себе. Он понял, что его «свет» оказался гораздо ярче и сложнее, чем он мог себе представить. И это знание пугало его до глубины души. Майки не отвечал. Он лишь сильнее сжал её в объятиях, чувствуя, как её горячие слезы пропитывают его пиджак, смешиваясь с кровью Коко. В операционной воцарилась тяжелая, благоговейная тишина. Медсестры стояли неподвижно, боясь даже вздохнуть, а приехавший хирург продолжал изучать мониторы, качая головой. — Это невозможно... — прошептал врач, оборачиваясь к Майки. — Господин Сано, эта девушка... она не просто ассистент. Такие швы, такая скорость реакции на разрыв артерии... это уровень ведущих кардиохирургов страны. Откуда она здесь? Майки метнул в него ледяной взгляд, от которого старик осекся и поспешно склонился над пациентом. — Занимайся своей работой, — отрезал глава Бонтена. Он подхватил Ханаэ на руки. Она была легкой, как бумажная птица, и совершенно обессиленной. Её голова бессильно упала ему на плечо. По дороге в её комнату Майки чувствовал, как внутри него ворочается тяжелое, темное предчувствие. Тот «транс», который он видел, не был похож на простое восстановление памяти. Это было пробуждение истинной сути Ханаэ — той части её личности, которую не смогли стереть ни травма, ни препараты. Когда он донес её до спальни и аккуратно опустил на кровать, Ханаэ уже была в полузабытьи. Её пальцы судорожно сжались на его рукаве. — Сора... — пробормотала она сквозь сон. — Сора, я успела... я зашила... Майки замер. Его сердце пропустило удар. Она не просто вспомнила навыки — она связала их с братом. Возможно, именно это она чувствовала в тот день, когда Сора умирал? Что она должна была его спасти? Прошло три дня. Коко пошел на поправку с невероятной скоростью. Как только он смог говорить, первым делом он потребовал отчет о том, кто вытащил его с того света. Когда ему рассказали о Ханаэ, его обычно холодные, расчетливые глаза расширились от изумления. Вечером того же дня Коко, бледный, но уже способный сидеть, вызвал к себе Майки. — Майки, нам нужно поговорить о ней, — Коко указал на дверь, за которой скрылась медсестра. — Я поднял свои связи в медицинской базе данных. Я искал «Ханаэ Хиросава». Майки напрягся, его взгляд стал опасным. — И что ты нашел? — Ничего, — Коко криво усмехнулся. — И это самое странное. Девушки с таким талантом не берутся из ниоткуда. Её записи в клинике, где она якобы работала старшей медсестрой, хирургического отделения выглядят... слишком простыми. Словно кто-то специально занизил её квалификацию в документах. Но то, что она сделала со мной... Майки, она оперировала на уровне элиты. Коко замолчал, внимательно наблюдая за реакцией босса. — Она — не просто твоя «звездочка». Она — сокровище. Но если она начнет вспоминать, почему она скрывала такой талант или кто её этому учил... ты её не удержишь. Майки долго стоял в пустом коридоре после слов Коко. Его охватило странное, двойственное чувство: гордость за то, что его «свет» оказался таким ярким, и леденящий страх, что это пламя выжжет все его тайны . Он понял, что больше не может держать её взаперти, как фарфоровую куклу. Ханаэ уже не была той испуганной девочкой, которая пряталась в капюшоне. На следующее утро он вызвал её в свой кабинет. — Ханаэ, — произнес он, не оборачиваясь к ней, глядя в окно на серый Токио. — Ты доказала, что твоё место не в четырех стенах. С сегодняшнего дня ты официально зачислена в штат медицинского блока Бонтена. Как первый помощник хирурга. Ханаэ замерла, её пальцы непроизвольно сжались. Это было именно то, чего она хотела, но в голосе Майки слышалось предупреждение. — У тебя будет доступ к операционной, медикаментам и персоналу, — продолжил он, наконец повернувшись к ней. Его взгляд был тяжелым. — Но помни: ты лечишь только моих людей. Никаких вопросов о прошлом пациентов. Ты — часть Бонтена. Твои руки теперь принадлежат этой организации. Ханаэ кивнула. В её глазах была странная смесь благодарности и решимости. — Хорошо, Манжиро. Спасибо. Прошли недели. Жизнь Ханаэ превратилась в жесткий график: утренние изнурительные тренировки с Санзу или Какучо, а затем — долгие часы в стерильном блоке. Она стала «призраком» медблока. Бойцы Бонтена, привыкшие к грубости и цинизму штатных врачей, затихали, когда в палату входила она. Ханаэ работала молча, её движения были пугающе точными. Она больше не впадала в транс, но та ледяная уверенность, которую она проявила во время операции Коко, стала её постоянной маской. Она зашивала рваные раны после разборок, извлекала пули, ставила капельницы. Хирург-старик, который сначала отнесся к ней с подозрением, теперь не начинал ни одной серьезной процедуры без неё. — У неё «абсолютный слух» на пульс, — шептал он коллегам. — Она чувствует кризис пациента за минуту до того, как запищат приборы. Работа в Бонтене начала менять её. Ханаэ видела изнанку этого мира — кровь, грязь, предательство. Но вместо того чтобы сломаться, она черпала в этом странную силу. Санзу теперь часто заходил в медблок просто чтобы посмотреть, как она работает. Его забавляло, что девушка, которая утром послушно падает от его ударов в зале, днем командует санитарами, не дрогнув ни единым мускулом лица. Коко, когда окончательно поправился, привез ей подарок — золотой кулон, с ее инициалом. Он стал относиться к ней с подчеркнутым уважением, видя в ней не просто подопечную босса, а ценный актив. Однако по ночам, когда особняк погружался в тишину, Ханаэ открывала книгу «До встречи с тобой». Она перечитывала её снова и снова, пытаясь найти новые «осколки». Но память словно выстроила защитный барьер. Теперь она знала, кто она: она — хирург, она — сестра Соры, она — защитница Бонтена. Но где-то в глубине души всё еще ныла пустота.