Часть 2

Утро в Склифе на следующий день было наполнено не просто привычной суматохой, а каким-то нездоровым, напряжённым гулом. Воздух будто наэлектризовался, и Ирина чувствовала это каждой клеточкой кожи. Она знала, что причиной тому был он — Геннадий Кривицкий. Его появление было главной новостью, о которой шептались в каждом уголке больницы. «Светила вернулась в родные пенаты», «Наш главврач поймал золотую рыбку». Эти слова, долетавшие до её ушей, были для неё как уколы острым лезвием. Она попыталась отвлечься, погрузившись в работу. За обходом, за разбором анализов. Но каждое её движение было механическим. Её мозг, её сердце, её память — всё было занято им. Он был где-то рядом, в стенах её родной больницы, в её профессиональном пространстве. И этот факт душил её. В девять утра раздался звонок. — Ирина Алексеевна, у вас в отделении тяжёлый случай. Мужчина с травмой лицевого скелета, перелом нижней челюсти. Челюстно-лицевой хирург уже в пути. Ирина опустила трубку. Её мозг мгновенно переключился на профессиональный режим. Она быстро пролистала карточку больного. Травма действительно была серьёзной. Но одна мысль отравляла всё её существо: оперировать ей придётся вместе с ним. Она вошла в операционную, и её сердце замерло. Он уже был там. Он стоял у окна, изучая рентгеновские снимки. В операционном костюме, в шапочке, с маской, свисающей с подбородка. Этот вид, так знакомый ей по воспоминаниям, заставил её сделать вдох и выдох. Обычный вдох и выдох. Стерильный воздух. Холодный металл. Он обернулся и их взгляды встретились. В его глазах не было прежней растерянности. Они были наполнены профессиональным интересом, но что-то за этим скрывалось, что-то, что она не хотела видеть. — Ирина Алексеевна, — он кивнул. — Вы, как я понимаю, ведущий хирург. — Да. И я надеюсь, вы ознакомились с историей болезни, — она не смогла сдержать холода в голосе. — Конечно. Можем начинать. Операция длилась несколько часов. Внутри операционной было тихо, звучал лишь монотонный писк аппаратов и их размеренные, чёткие голоса. Они работали как единый организм, как будто и не было этих пятнадцати лет. Он понимал её без слов, она чувствовала, что он собирается сделать дальше, одним лишь движением его руки. Он был невероятно талантливым хирургом. Его движения были точны, уверенны, отточены до идеала. Мужчина работал, словно творец, создавая что-то новое, возвращая человеку его лицо. Заведующая невольно поймала себя на мысли: как же она скучала по этой синхронности. По этому профессиональному тандему, по этим негласным правилам. Сколько раз они так работали в студенческие годы, мечтая, что так будет всегда. Мечтая о совместной работе, о совместном будущем. Она вырезала из своей памяти эти моменты, как ненужные опухоли. После операции они оба вышли из операционной, стягивая маски и перчатки. Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул огонёк. — Ира, мы сработались, как и раньше, — он улыбнулся. — Это не «как и раньше», Геннадий Ильич. Это наша работа. Просто работа. — она быстро развернулась и пошла к своему кабинету. — Ира, послушай... — он пошёл за ней, и она почувствовала, что её выдержка трещит по швам. Она резко остановилась. — Не надо, Кривицкий. Не надо. Вы добились того, чего хотели. Вы стали лучшим. Зачем вы вернулись? Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент дверь кабинета главврача распахнулась. — Ирина Алексеевна, зайдите на секунду! И вы, Геннадий Ильич, тоже! Это было спасением для Ирины. Она молча прошла в кабинет, оставляя Геннадия позади. Разговор был коротким. Главврач хвалил их, говорил о том, что они прекрасная команда и что с ними Склиф станет ещё лучше. Геннадий лишь молча кивал. Ирина смотрела в одну точку, думая лишь о том, как бы скорее отсюда уйти. После совещания Геннадий зашёл в её кабинет, чтобы отдать какие-то бумаги по пациенту. Она сидела за столом, спиной к нему. — Вот. — он положил папку на стол. — Хорошо, — она не обернулась. Он не уходил. Она почувствовала это. Он медленно подошёл ближе, и она услышала, как он задержал дыхание. Она обернулась и увидела, что он смотрит на фотографию в рамке на её столе. Это была её дочь Соня. Ей было пятнадцать, и она смотрела в камеру с вызывающим, дерзким взглядом. Её глаза, её подбородок, её губы... Кривицкий смотрел на неё, и его лицо вдруг изменилось. — Какая у вас красивая дочь, Ирина Алексеевна, — тихо сказал он. Его голос был странно глухим. — Спасибо. Он протянул руку, чтобы взять рамку, но она успела первой, прижав её к груди. — Моё личное пространство, — голос был натянутым. Он кивнул, и его взгляд на долю секунды стал абсолютно пустым. — Что ж, я пойду. До завтра. — хирург вышел, оставив за собой тяжёлое, гнетущее молчание. Женщина прижала фотографию к сердцу. Неужели он заметил что-то? Нет, не мог. Слишком много лет прошло. Ирина сидела на скамейке в парке. Она держала в руке конверт с результатами анализа. Положительный. Беременна. Ей было двадцать пять. Она была одна. Он не написал ей. Ни одного письма. Она погладила свой живот. Там, внутри, росла их маленькая любовь. Она представляла его глаза, его улыбку. Сердце сжималось от боли. Ей хотелось кричать. Ей хотелось позвонить его отцу, чтобы рассказать ему всё. Но она знала, что он ответит. Он никогда не любил её. Она представляла, как он скажет: «А ты что, ждала? Мой сын делает карьеру. Ему некогда». Она не могла позволить, чтобы её ребёнок родился в семье, где он нежеланный. В этот момент она приняла твёрдое решение. Я сделаю это одна. Я буду для неё всем миром. Он не узнает. Никогда. И тогда, на скамейке в парке, она впервые почувствовала себя матерью. Сильной матерью, которая защитит своё дитя от всего, даже от отца. Вечером дома её ждала новая буря. Соня сидела на кухне с телефоном в руках. Она даже не подняла головы, когда мать вошла. — Соня, как прошёл твой день? — Как обычно. — Мне звонили из школы. Опять. Классная руководительница говорит, что ты пропускаешь уроки. Соня отбросила телефон. Её лицо скривилось. — Ну и что? А тебе не всё равно? — Мне не всё равно! Я устала. Я работаю, чтобы ты могла учиться, чтобы у тебя было всё! — Я не просила об этом! — крикнула Соня. — Я хочу, чтобы у меня была настоящая семья, нормальный отец! Как у всех! Чтобы он приходил, спрашивал о моих делах, чтобы защищал меня! — У тебя есть я, Соня. — Нет! У меня нет никого! — Соня зарыдала и убежала в свою комнату. Ирина села на стул и закрыла лицо руками. Усталость, накопившаяся за день, накрыла её с головой. Она чувствовала себя проигравшей. Проигравшей битву за дочь, за саму себя. Её тайна, которую она так тщательно берегла, была не просто её болью — она была источником боли для её дочери. Блондинка зашла в комнату к Соне и увидела её спящей, со следами слёз на щеках. В свете ночника её лицо было таким нежным, таким похожим на него. «Я никогда тебе не прощу, Гена», — подумала Ирина. И эта клятва была теперь не только о её собственной боли, но и о боли её дочери. Геннадий в это время сидел в своей новой квартире. Он не мог выбросить из головы фотографию на столе Ирины. Девочка. Её дочь. Он не мог понять, почему её лицо кажется ему таким знакомым. Что-то в её глазах, в выражении лица... Он не мог перестать думать об Ирине. Она была так холодна с ним. Но в операционной он чувствовал её. Чувствовал, что она ещё там, его Ира...