Часть 4

Ирина шла по улицам города, не разбирая дороги. Слёзы текли по щекам, и она не пыталась их вытирать. Её ярость, которая выплеснулась на Геннадия, теперь сменилась опустошением. Он разрушил её спокойствие, её привычный мир. Зачем он вернулся? Зачем задавал эти вопросы? Она знала ответы, но не могла их принять. Её рана, которая, как ей казалось, давно затянулась, вновь открылась и кровоточила. Слова "Я вырастила её одна" эхом звучали в её голове, и с каждым повторением они становились всё более болезненными. Она не помнила, как дошла до дома. Открыв дверь, она увидела только темноту. Сони ещё не было. Время было уже позднее, и в груди Ирины поселилось новое чувство — тревога. Она прошла в гостиную, рухнула на диван и взяла телефон. Набрала номер дочери. Длинные гудки. Соня не брала трубку. Снова и снова. Ничего. Женщина с каждой минутой всё больше нервничала, ей хотелось кричать, ей хотелось, чтобы дочь немедленно появилась. Время тянулось медленно, каждая минута казалась вечностью. Она ходила из комнаты в комнату, пытаясь себя успокоить, но тщетно. Она не могла забыть лицо Геннадия, его глаза, полные сомнений и осознания. И самое главное — она не могла забыть свои слова. Она сама, собственными руками, рассказала ему правду. Теперь он знает. И это было хуже всего. Блондинка снова набрала номер дочери. И снова гудки. Она представила, как дочь гуляет где-то, курит, пьёт, попадает в плохую компанию, а может быть, с ней что-то случилось. Её воображение рисовало самые страшные картины. И тут она почувствовала себя самым одиноким человеком на свете. Она была одна. Наедине со своими проблемами, наедине со своей болью. Прошёл ещё час. Замок щёлкнул, и дверь открылась. На пороге стояла Соня. Она была растрёпанной, её глаза были красными, а от неё пахло сигаретным дымом. — Ты где была? Почему не брала трубку? — голос Ирины был напряжённым. — Задержалась, — ответила Соня, снимая куртку. Её голос был дерзким, но Ирина заметила, что в нём не было прежней уверенности. Женщина затаила дыхание. Она не знала, что сказать. Ей хотелось кричать, ей хотелось обнять её, но она не могла. — Я волновалась, — тихо сказала Ирина. — Мне не пять лет, мам. Соня направилась в свою комнату, но остановилась. Она почувствовала что-то неладное. В квартире было слишком тихо, а на лице матери было странное выражение. Она обернулась и увидела, что мама сидит на диване, обхватив голову руками. — Мам... — она подошла ближе. — Мам, ты что, плачешь? — Нет, Соня. Просто... — Ирина не могла говорить. Ей было стыдно, что дочь видит её такой. — Мам... — Соня села рядом. — Я никогда не видела, чтобы ты плакала. Ирина подняла голову, и Соня увидела её опухшие от слёз глаза. Её обычно строгий, собранный вид исчез, оставив лишь беззащитность и боль. Соня впервые в жизни увидела свою мать не как сильную, непоколебимую скалу, а как обычную, уставшую женщину, которой было больно. — Мам, что случилось? Это... из-за меня? — в голосе Сони звучала настоящая тревога, и это было непривычно для Ирины. — Нет, Соня. Это не из-за тебя. Просто... мне тяжело, — женщина не могла соврать ей сейчас. — Расскажи, — тихо сказала Соня. — Я... встретила сегодня человека, которого давно не видела. — Он тебя обидел? — Нет. Просто... — Ирина задумалась. Она не знала, как сказать. Она не могла сказать ей правду, но и лгать сейчас было слишком тяжело. — Просто... он напомнил мне о прошлом. О том, что... я была одна. Соня сжала её руку. — Тебе всегда было тяжело. Я это знаю. Я не хотела... я не хотела тебя обидеть... Мама с удивлением посмотрела на дочь. Это была та Соня, которую она знала в детстве — нежная, любящая, заботливая. — Это я виновата, мам. Это из-за меня ты такая. Ты всегда одна. Это я... я виновата. — Нет, Соня, — Ирина обняла дочь. — Не говори так. Это моя вина. Она плакала. Плакала и чувствовала, что впервые за много лет может наконец-то дать волю своим чувствам. Она обняла дочь, а Соня обняла её в ответ. — Я не могу ничего тебе рассказать. Но... я хочу, чтобы ты знала. Я очень тебя люблю. И никогда не жалела о том, что родила тебя. Ты — самое лучшее, что есть в моей жизни. Соня прижалась к ней крепче. Она ничего не понимала, но чувствовала, что это было что-то очень важное. В этот вечер они просидели на диване до глубокой ночи. Они не говорили. Они просто молчали, обнявшись. Впервые за много лет они были настоящей семьёй, настоящими матерью и дочерью. Ирина знала, что всё это было очень хрупко. Завтра всё могло вернуться на круги своя. Но сегодня, в этот момент, когда она обнимала дочь, она чувствовала, что она не одна. А в это время Геннадий сидел в своей квартире и не мог найти себе места. Он знал. Он знал. Он был отцом этой девочки. И он не мог смириться с тем, что она его не знает. Он не мог смириться с тем, что Ирина так жестоко оттолкнула его. Он знал, что она никогда не простит его. И он знал, что она никогда не скажет дочери правду. Но он не мог так просто отступить. Он должен был бороться. Он должен был найти способ войти в их жизнь, чтобы искупить свою вину. Он не знал, как это сделать. Но он знал, что не остановится.

***

Утро следующего дня началось для Ирины с осознания. Она зашла в свой кабинет и сразу же почувствовала давящее напряжение. Её разговор с дочерью прошлой ночью дал ей надежду, но он был слишком хрупок. А теперь, когда она оказалась в стенах больницы, она поняла, что всё может рухнуть. Геннадий Кривицкий был здесь, и он не отступит. Она чувствовала это. Его присутствие было не просто физическим; оно было психологическим, вездесущим, как тень, от которой невозможно убежать. Заведующая пыталась погрузиться в работу. Заполняла бумаги, консультировала коллег, даже провела небольшую операцию, но её мысли всё время возвращались к нему. Она ждала его. Она знала, что он придёт. Дверь её кабинета открылась. Она не удивилась, увидев на пороге его. Он выглядел серьёзным и решительным. — Я думал, ты не придёшь, — тихо сказал он, не заходя. — Мне некуда идти, — отрезала Ирина. — Нам нужно поговорить, — Геннадий сделал шаг вперёд. — Нам не о чем, — её голос был ледяным. — Ира, я всё понял. Твои слова... — он сделал ещё один шаг. — Я не знал. Я клянусь, я не знал, что ты была беременна, когда я уезжал. — А теперь ты знаешь, и что? — её голос дрожал от ярости. — Что это меняет? Ты думал, что я буду тебе благодарна за то, что ты вернулся, чтобы разрушить мою жизнь ещё раз? — Я хочу всё исправить, — он протянул руку. — Не смей! — она отшатнулась от него, словно от прокажённого. — Не смей говорить это. Ты ничего не можешь исправить. Ты уехал, Гена. Ты выбрал свою карьеру. Ты выбрал своего отца. Ты выбрал своё будущее. А я осталась. И я построила свою жизнь без тебя. Мужчина опустил руку. Его взгляд был полон боли. — Я не думал, что это будет так. Я был глуп. Я слушал своего отца... — Перестань! — крикнула она. — Я не хочу слушать о твоём отце! Ты сам принимал решения! Иди к своей жене! — У меня нет жены, ты уже знаешь. Я развёлся год назад. Моя жена не могла иметь детей. Я... Договорить он не успел. Дверь кабинета резко открылась, и на пороге появилась Соня. Она смотрела на мать, а потом перевела взгляд на Геннадия. — Мам, мне нужны деньги, — её голос был, как всегда, требовательным и высокомерным. — У меня сегодня с подругами кино, а я забыла... — Соня, не сейчас, — раздражённо сказала женщина. — Когда? Ты вечно занята! — ответила Соня, и её взгляд задержался на Геннадии. Она внимательно рассматривала его, и на её лице появилось удивление. Она знала всех коллег матери, но этого человека видела впервые. Геннадий и Соня смотрели друг на друга. Он не мог оторвать от неё глаз. Он видел её черты, свои черты, которые он так хорошо знал. Он хотел подойти, обнять её, сказать ей, что он её отец. Но он не мог. Он видел в её глазах ту же дерзость, ту же боль, что и в глазах её матери. — Мам, кто это? — спросила девочка, не отрывая взгляда от Геннадия. — Это... — Ирина замялась. — Это новый челюстно-лицевой хирург, Геннадий Ильич Кривицкий. Соня кивнула и снова посмотрела на Геннадия. Он улыбнулся, но она не ответила ему. Она просто смотрела на него, а потом снова повернулась к матери. — Деньги, мам, — её голос звучал так, будто она не услышала, что ей ответили. Заведующая достала из сумки кошелёк, вытащила из него несколько купюр. — Вот, — она протянула ей деньги. — Но только не покупай сигареты, Соня. — Я не маленькая, мам, — Соня взяла деньги, и её взгляд снова стал высокомерным. — Что ты вообще знаешь? Ты вечно на работе! Я пойду. Девочка развернулась и вышла из кабинета, оставив за собой молчание. Ирина стояла, дрожа, а Геннадий смотрел ей вслед. Её поведение... её слова... они были для него как нож в сердце. — Она... она курит? — тихо спросил он, когда дверь закрылась. — Какое тебе дело? — её голос был полон отчаяния. — Ты ничего не знаешь о ней. И никогда не узнаешь. Иди. Уходи. Кривицкий посмотрел на неё, на её глаза, в которых стояли слёзы. Он увидел, что она была на грани. Он не мог её оставить. Но он и не мог остаться. Он ушёл, оставив за собой открытую дверь и молчание. Он шёл по коридору, и слова Сони эхом звучали в его голове. «Что ты вообще знаешь?» Это было самым точным отражением его жизни. Он ничего не знал. Ничего. И это было его самой большой ошибкой...