Часть 8

Утро в квартире Ирины было наполнено холодной, звенящей тишиной. Ирина встала рано, как обычно, и начала готовить завтрак. Аромат свежесваренного кофе и поджаренных тостов разносился по кухне, но не приносил привычного уюта. Она чувствовала себя так, словно была на краю пропасти. Ночью она не сомкнула глаз, переживая каждый момент вчерашнего вечера. Слёзы дочери, её гнев, её обвинения... и Геннадий, стоящий на пороге, такой же потерянный, как и она сама. Она поставила на стол две тарелки, надеясь, что Соня придёт и они смогут поговорить. Она хотела всё объяснить. Хотела сказать, как сильно она её любит, как она боялась, как она пыталась её защитить. Но Соня не пришла. Женщина услышала, как дверь её комнаты открылась. Соня вышла, держа в руках рюкзак. Её лицо было бледным, а глаза – красными и опухшими от слёз. Она даже не посмотрела на мать. Она просто прошла мимо, обулась, открыла дверь и вышла, не сказав ни слова. Ирина застыла. Она чувствовала себя такой беспомощной, такой слабой. Она не могла ничего сделать. Она не могла её остановить. Она не могла её вернуть. Она поняла. Соня пошла к нему. Соня шла по улицам города, её сердце бешено колотилось. Она не знала, что скажет ему. Она не знала, как начнёт разговор. Но она знала одно: она должна была получить ответы. От него. Не от матери, которая лгала ей всю жизнь. А от него, который бросил их. Она пришла в Склиф. Больница была заполнена людьми, все куда-то спешили. Девочка знала, что он будет здесь. Она прошла в коридор, где обычно сидела. Она видела его. Дверь была открыта. Соня остановилась. Она почувствовала, как её сердце сжимается. Она не могла войти. Она не могла. Она боялась. Но её ноги сами понесли её вперёд. Она подошла к двери и заглянула внутрь. Он сидел за столом, склонившись над бумагами. Он выглядел уставшим и печальным. — Можно? — её голос был тихим, полным сомнений. Геннадий поднял голову. Он увидел её и замер. В его глазах отразилось всё: шок, надежда, страх. Он не мог поверить, что она пришла. — Соня... — он встал. — Ты... ты здесь. — Я пришла, чтобы поговорить с вами, — её голос был холодным, как лёд. — Конечно. Пожалуйста, садись. Соня села напротив него. Они сидели в полной тишине, глядя друг на друга. Геннадий не знал, что сказать. Он хотел обнять её, сказать ей, что он её отец, что он любит её, но он не мог. Он чувствовал, что она не примет этого. — Я хочу знать, — сказала Соня. — Я хочу знать, почему вы бросили мою маму. — Соня, я... я не бросал её, — он попытался объяснить. — Я... я должен был уехать. Я должен был закончить учёбу, я должен был стать хирургом... — Вы выбрали карьеру, а не нас, — её голос был полон обиды. — Я был молод. Я был глуп. Я думал, что я смогу вернуться, что я всё исправлю. Но я не вернулся. Я... я не знал, что у меня есть ты. Соня посмотрела на него. В его глазах не было лжи. Была только боль. — Я клянусь, я не знал, что у меня есть дочь. Девочка смотрела на него. Её сердце таяло. Она видела, что он говорит правду. Она видела, что он страдает. Она увидела, что он не монстр, которого она себе представляла. — Почему вы вернулись? — спросила она. — Я... я хотел всё исправить. Я хотел попросить у неё прощения. Соня опустила голову. Слёзы текли по её щекам. — Почему вы не искали нас раньше? — Я искал. Но я не мог найти. Соня плакала. Плакала от обиды, от боли, от ярости. Она не знала, что делать. Она не знала, как ей жить дальше. Она была в отчаянии. Мужчина встал, подошёл к ней, присел и взял её за руку. — Соня, я знаю, что я всё испортил. Я знаю, что я причинил тебе боль. Но я хочу всё исправить. Я хочу быть рядом с тобой. Я хочу быть твоим отцом. Соня посмотрела на него. Она видела, что он говорит правду. Она видела, что он любит её. И она почувствовала, что она тоже любит его. Они сидели в полной тишине, держась за руки. Соня плакала, а Геннадий просто сидел рядом, не говоря ни слова. Он знал, что он всё испортил. Но он также знал, что у него есть шанс. Шанс всё исправить. После этого разговора девочка встала, вытерла слёзы и вышла из ординаторской. Она не сказала ни слова. Она просто вышла. Кривицкий смотрел ей вслед. Он не знал, что это значит. Но он знал, что он должен что-то сделать. Он вернулся за стол, взял чистый лист бумаги и ручку. Его руки дрожали, но он крепко сжал ручку. Он написал заявление об увольнении. Он не мог больше работать в Склифе. Он не мог.

***

Прошёл час. Ирина пришла в Склиф, её лицо было бледным и измождённым. Она двигалась как во сне, каждый шаг давался с трудом. Мысли о Соне, о её уходе, о её боли, о её молчании не давали покоя. Она чувствовала себя опустошённой. Но она должна была работать. Она должна была быть сильной. Заведующая зашла в свой кабинет и закрыла за собой дверь. Она села за стол и глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. В этот момент дверь без стука распахнулась, и на пороге появился Геннадий. Его лицо было бледным, в глазах – та же смесь вины и решимости. — Я должен с тобой поговорить, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Я занята, Геннадий Ильич, — её голос был ледяным. — Уйдите. — Я не уйду. Я должен тебе кое-что сказать. — Я не хочу ничего слышать, — она встала. Мужчина не сдвинулся с места. Он подошёл к её столу и положил на него сложенный вдвое лист бумаги. Это было заявление об увольнении. — Что это? — спросила она. — Моё заявление об увольнении. Я ухожу. — Что? — женщина не могла поверить своим ушам. — Зачем? — Я не могу больше работать здесь. Я не могу быть рядом с вами и не быть с вами. Я не могу смотреть на Соню и не быть рядом с ней. Я ухожу. Я должен всё исправить. Блондинка посмотрела на него. В её глазах была ярость. — Ты думаешь, что если ты уволишься, то всё исправишь? Ты думаешь, что если ты уедешь, то я тебя прощу? Ты всё испортил! Ты разрушил нашу жизнь! Она взяла заявление, разорвала его на мелкие кусочки и бросила ему в лицо. — Вот, что я думаю о твоём заявлении! Я не нуждаюсь в твоей жалости! Я не нуждаюсь в твоей помощи! Я не нуждаюсь в тебе! Кривицкий застыл. Он смотрел на кусочки бумаги, падающие на пол, и в его глазах разгорался гнев. — Почему ты это сделала?! — крикнул он. — Я ухожу, потому что я хочу быть с вами! Я ухожу, потому что я люблю вас! — Ты не любишь! Ты никогда не любил! Ты любил только себя! Ты любил только свою карьеру! Ты любил только свои амбиции! — она кричала, и слёзы текли по её щекам. Он схватил её за плечи. — Почему ты это сделала, Ира?! Почему ты не можешь меня простить?! Почему ты не можешь дать мне шанс?! Его слова ударили её. Она смотрела на него, на его лицо, полное отчаяния, и в её голове всплыло воспоминание. Воспоминание, которое она так долго пыталась забыть. Ирина сидела на кухне и читала книгу. На улице шёл дождь, и её маленькая дочка сидела у окна, глядя на падающие капли. Она была ещё совсем маленькой, но уже такой грустной. — Мам... — тихо сказала Соня. — Да, Соня? — Ирина подняла голову. — Почему у меня нет папы? Женщина замерла. Она не знала, что сказать. Она не знала, как объяснить дочери, что её отец бросил их, что он уехал, что он не хотел быть с ними. Она не могла сказать ей правду. — У тебя есть папа, Соня, — она улыбнулась. — Он... он очень хороший человек. Он очень тебя любит. Но... он умер. Соня посмотрела на неё. В её глазах не было ничего, кроме боли. — Правда? — Да, — Ирина кивнула. — Он был... он был очень хорошим человеком. Девочка снова посмотрела в окно. Она не сказала ни слова. Она просто смотрела, как дождь льёт на стекло. Ирина очнулась. Она посмотрела на Геннадия. В её глазах не было ярости. Была только боль. — Ты не знаешь, что я пережила, — её голос был тихим, полным отчаяния. — Ты не знаешь, что такое быть одной. Ты не знаешь, что такое лгать своей дочери всю жизнь, чтобы защитить её. Ты не знаешь. Она оттолкнула его от себя и вышла из кабинета, оставив его одного, в окружении разорванного заявления. Геннадий стоял посреди комнаты. Он смотрел на кусочки бумаги, разбросанные по полу, и в его глазах были слёзы...