Часть 17

Геннадий вошёл в спальню. Он не смотрел на Ирину, которая всё ещё стояла в дверях, его взгляд был прикован к чемодану, который он достал с верхней полки шкафа. В его движениях не было ни злости, ни обиды, только горькая решимость. Он начал аккуратно складывать свои вещи. Ирина, увидев это, бросилась к нему. — Что ты делаешь? — спросила она, и её голос дрожал. Геннадий остановился, но не поднял глаз. — Я… я ухожу, — тихо ответил он. — Уходишь? — в её голосе звучал шок, который быстро сменился яростью. — Ты снова меня бросаешь? Я… я жалею, что дала тебе шанс! Ты… ты просто трус! Мужчина закрыл чемодан и посмотрел на неё. В его глазах не было ни страха, ни обиды, только боль. — Нет, Ира, — сказал он. — Я не бросаю тебя. Я никогда больше не брошу вас. Но… мы не можем жить вместе. Мы… мы должны думать о Соне. — Что это значит? — закричала женщина. — Что это значит, что мы должны думать о Соне? Ты думаешь, что если ты уйдёшь, ей станет легче? Ты думаешь, она перестанет страдать? — Я не знаю, — ответил Кривицкий. — Но я знаю, что сейчас её боль причиняю я. Моё присутствие здесь… оно только ухудшает ситуацию. Она… она должна увидеть, что я готов на всё ради неё. Даже на то, чтобы уйти. Блондинка замерла. Она понимала, что он говорит. Но её сердце не хотело принимать эту логику. — Это… это так глупо, Кривицкий, — прошептала она. — Ты… ты думаешь, что если ты уйдёшь, она вдруг тебя простит? — Я не знаю, — повторил он. — Но я должен попробовать. Я должен показать ей, что я не забираю у неё маму. Я должен показать ей, что я не хочу её лишить ничего. Я хочу, чтобы она поняла, что я хочу только, чтобы она была счастлива. Он подошёл к ней и осторожно взял её лицо в свои ладони. — Ир, послушай меня, — сказал он. — Это не навсегда. Это… это временно. Я… я сделаю всё возможное, чтобы вернуть её доверие. Я буду приходить. Я буду звонить. Я… я буду ждать. Я буду ждать, пока она не будет готова принять меня. Пока она не будет готова принять нас. Ирина не знала, что сказать. Она хотела сопротивляться, хотела кричать, что он не должен уходить. Но она видела решимость в его глазах. Она видела, что он делает это не для себя, а для Сони. — Ира, — прошептал он, и его губы коснулись её губ. Поцелуй был нежным и горьким. Он был полон обещаний и боли. Он был полон любви и надежды. Он был прощальным, но не окончательным. — Ненадолго, — повторил он. — Я… я буду ждать тебя и Соню. Я… я сделаю всё, чтобы мы снова были вместе. Геннадий развернулся и, взяв чемодан, вышел из квартиры. Ирина осталась стоять посреди комнаты, одна. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как её мир снова рушится. Но в этот раз в её сердце не было безысходности. В её сердце была надежда. Надежда на то, что он вернётся. Надежда на то, что они, наконец, станут семьёй. Утро принесло не облегчение, а ещё более густую тишину, чем обычно. Ирина сидела за кухонным столом, сжимая в руках чашку с уже остывшим кофе. На столе стояли тарелки с завтраком, но ни у неё, ни у Сони не было аппетита. Девочка села напротив, её лицо было бледным и напряжённым. — Ты почему не ешь? — тихо спросила девочка, глядя на мать. — Нет аппетита, — ответила мама, не поднимая глаз. Она чувствовала, что её сердце не выдержит ещё одного тяжёлого разговора. — Я буду хорошо себя вести, — внезапно сказала Соня, и её слова прозвучали, как ультиматум. — Я перестану прогуливать уроки, перестану грубить учителям. Но… только если он уйдёт. Ирина медленно подняла глаза. Взгляд её был усталым, но в то же время решительным. — Он уже ушёл, — прошептала она. Соня замерла, её глаза расширились от удивления. Она посмотрела на стул, где обычно сидел Геннадий. — Что? — её голос был полон недоверия. — Он ушёл, — повторила женщина. — Он решил, что так будет лучше. Он… он любит тебя, Соня. И поэтому ушёл. Соня усмехнулась. В этой усмешке не было ни радости, ни облегчения, только горькая ирония. — Он снова меня бросил, — сказала она. — Он снова бросил тебя. А ты всё ещё слепо его любишь. Слова Сони ударили Ирину, как пощёчина. Её сердце сжалось от боли, но она не сдалась. Она посмотрела дочери прямо в глаза. — Он твой отец, Соня, — сказала она. — Нравится тебе это или нет. И да, я люблю его. И я не слепа. Я вижу, что он сделал. Я вижу, как он нас бросил. Но я также вижу, как он старается исправить свои ошибки. И я вижу, что он любит тебя. Ирина сделала глубокий вдох. Она знала, что сейчас самый важный момент. — Соня, родители иногда ошибаются, — сказала она. — Мы совершаем глупые поступки. Мы делаем больно тем, кого любим. Но это не значит, что мы не любим своих детей. Я… я сделала много ошибок. Я не сказала ему о тебе. Я не сказала тебе правду. Но это не значит, что я не люблю тебя. Соня опустила голову. Она не отвечала. Она просто сидела и смотрела на свои руки. — И я верю, что он тоже любит тебя, — продолжила Ирина. — Он ушёл, чтобы дать тебе время. Чтобы ты поняла. Чтобы ты увидела, что он не хочет тебя лишить меня. Он… он хочет, чтобы у тебя была полноценная семья. Он хочет, чтобы у тебя был отец. Блондинка встала и подошла к Соне. Она осторожно взяла её за руку. — Доченька, — тихо сказала она. — Мы семья. Втроём. И мы справимся со всем. Но только если мы будем вместе. Соня не ответила. Она просто сжала руку матери в ответ, и Ирина поняла, что они на верном пути. К счастью, рабочий день в больнице выдался спокойным, без экстренных операций и критических ситуаций. Это дало Ирине возможность уйти от гнетущих мыслей, но не отпустить их совсем. Она решила, что этот день должен стать особенным для них с Геннадием. Она специально принесла из дома большой альбом, наполненный фотографиями Сони. После обеда они сидели в её кабинете. Дверь была прикрыта, и в комнате царила тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Ирина передала Геннадию альбом. Его пальцы дрожали, когда он открывал его. Первая фотография — Соня, совсем крошечная, завёрнутая в одеяльце, спящая в колыбели. На следующей — она сидит, неуклюже опираясь на подушки, и широко улыбается. Геннадий с трудом сдерживал слёзы. Его глаза бегали по снимкам, впитывая каждое мгновение, каждый кадр потерянного прошлого. Вот Соня учится ходить, смешно раскинув ручки. Вот она на санках, с раскрасневшимися щёками. Вот она задувает свечи на торте в свой пятый день рождения. — Я… я пропустил всё, — тихо сказал Геннадий. Его голос был полон боли. — Я пропустил её первые шаги. Я не слышал её первых слов. Я не держал её на руках, когда она была совсем крошечной. Я пропустил лучшие годы её жизни. По щекам Геннадия текли слёзы. Он не пытался их вытереть. Ирина, видя его боль, почувствовала, как её сердце разрывается. Она протянула руку и нежно поцеловала его в щёку. — Ты не пропустил всё, Гена, — сказала она. — Ты просто… просто опоздал. Но ещё не поздно. Он посмотрел на неё, и в его глазах была надежда. — Что нам делать, Ира? — спросил он. — Как я могу наверстать упущенное? Как я могу стать для неё отцом? — Нам нужно сблизиться с ней, — ответила Ирина. — Нам нужно показать ей, что мы хотим быть с ней. Нам нужно показать ей, что мы готовы на всё ради неё. Ирина взяла его руку в свою. — Гена, ты сделал правильный выбор, — сказала она. — Ты ушёл, чтобы спасти её. И я верю, что она поймёт это. Но нам нужно дать ей время. И нам нужно быть рядом. Мы… мы вместе, Гена. И мы справимся. Геннадий обнял её. Он чувствовал, что его мир снова рушится. Но в этот раз он был не один. И он был готов бороться. За свою семью. За свою дочь. За Ирину...