Часть 41

Они осторожно перенесли Соню в её комнату, стараясь не разбудить её. Девочка спала спокойно, её ресницы дрожали, будто она видела что-то хорошее во сне. Геннадий поправил одеяло и задержал руку на её волосах, поглаживая их так бережно, словно боялся спугнуть этот сон. Ирина стояла рядом, наблюдая за ним. В её груди разливалось тепло: видеть, как он смотрит на дочь, как старается быть для неё опорой, было для неё самым большим счастьем. Они вышли тихо, прикрыв дверь, и задержались в коридоре. Несколько минут стояли рядом в молчании, словно не хотели нарушать ту тишину, что окутала дом. — У нас замечательная дочь, — наконец сказал Геннадий шёпотом, чуть наклонившись к Ирине. Ирина улыбнулась и ответила так же тихо. — Она вся в тебя… только глаза мои. Мужчина повернулся к ней, и в его взгляде мелькнул огонёк — такой, какой был у него много лет назад, когда они сидели вместе в аудитории, делясь планами на будущее. — Помнишь, как мы мечтали? — тихо спросил он. — Дочка, свой дом… и чтобы всегда быть вместе. Ирина на секунду закрыла глаза, воспоминания нахлынули резко, будто всё это было вчера. Аудитории, шумные студенческие коридоры, его рука на её ладони, разговоры ночами напролёт о том, какими будут их дети. — Конечно, помню, — прошептала она, улыбаясь сквозь лёгкую грусть. — Тогда всё казалось таким простым… — И знаешь, — перебил её Кривицкий, крепче беря её за руку, — не всё потеряно. У нас есть она. У нас есть мы. И я готов бороться за каждую минуту этого счастья. Женщина посмотрела на него, и глаза её наполнились влагой, но это были уже не слёзы боли — а слёзы надежды. Она шагнула ближе и прижалась к нему, чувствуя, что рядом с ним ей не страшно ни прошлое, ни будущее. Они вернулись на кухню. Геннадий поставил чайник, но сам не заметил, что просто смотрит в окно, не двигаясь. Ирина села за стол, подперев ладонью щёку, и наблюдала за ним. Её глаза были наполнены теплом, но вместе с тем — тревогой, которую она уже не могла скрывать. Он медленно подошёл и сел напротив, какое-то время молчал, а потом, взял её за руку. — Ира… я всё время думаю. Мы и так уже семья. Но я хочу, чтобы ты была моей женой официально. Чтобы ты носила мою фамилию. Чтобы Соня знала — мы настоящая семья, со всеми печатями и словами. Женщина улыбнулась — грустно, но искренне. Она сжала его ладонь. — Я очень хочу, Гена. Я всегда хотела быть твоей женой… — но не успела договорить. Мужчина перебил её, его голос стал тише, но в нём проскользнула та самая боль, что он скрывал. — Только скажи честно… ты не боишься? Моей смерти? Слова эти повисли в воздухе, и Ирина будто окаменела. Сердце болезненно сжалось. В её глазах блеснули слёзы, она торопливо отвела взгляд, но потом резко подняла его обратно. — Гена… не смей так говорить. Я больше не хочу слышать такие слова. С тобой всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо. Она сжала его ладони обеими руками так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Её губы дрожали, голос сорвался. Геннадий молчал, только слегка кивнул. Он видел её страх, её отчаянную веру и понимал: именно ради этого — ради неё и ради Сони — он должен держаться, несмотря ни на что.

***

Геннадий сидел в кресле у стола, опустив голову на ладони. В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера и тиканьем настенных часов. Он уже давно ждал Ирину — знал, что у неё тяжёлая операция, но от этого ожидание не становилось легче. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула Нина. — Геннадий Ильич, — осторожно сказала она, — Вы здесь один? Он поднял голову, натянуто улыбнулся. — Один. Жду Ирину Алексеевну. Нина вошла, закрыла за собой дверь и сочувственно посмотрела на него. — Как вы себя чувствуете? — спросила она, садясь на край дивана. Хирург немного помолчал, потом честно ответил. — Ужасно. Знаете, самое тяжёлое — это не боль. Самое тяжёлое — сидеть здесь и понимать, что я больше не могу работать так, как раньше. Не могу оперировать. А ведь это моя жизнь. Нина кивнула. В её глазах было понимание. — Ирина Алексеевна ведь не из вредности, — тихо сказала она. — Она переживает за вас. Она хочет вас защитить, даже если вам это кажется слишком жёстким. Кривицкий устало вздохнул и потер виски. — Я это понимаю… но знаете, иногда мне кажется, что я предал самого себя. Я привык быть в операционной, держать скальпель, принимать решения. А теперь сижу здесь, и всё. Он на секунду замолчал, взгляд его стал серьёзнее, мягче. — Но хуже всего другое. Иногда я боюсь… боюсь, что со мной что-то случится внезапно. Что я не успею даже попрощаться. И всё время думаю об Ирине и о Соне. Не могу перестать. Они всё для меня. Нина чуть наклонила голову с теплотой: — И правильно. Они дают вам силы. И вы держитесь ради них. Это не слабость, а, наоборот, ваша настоящая сила. В этот момент дверь открылась, и на пороге появилась Ирина. Лицо её было уставшим, белый халат чуть измят, глаза устремлены прямо на Геннадия. — Вы ещё здесь? — сказала она, и в её голосе прозвучала нотка облегчения. Нина сразу поднялась, и кивнула тихо. — Я пойду, Ирина Алексеевна. Она вышла, оставив их наедине. Заведующая закрыла за Ниной дверь и устало прислонилась к косяку. В кабинете стояла тишина, только слабый свет настольной лампы освещал лицо Геннадия. Он сидел неподвижно, будто всё ещё мысленно был где-то в своих тяжёлых мыслях. — О чём вы говорили? — тихо спросила она, делая шаг к нему. Мужчина поднял голову. Его глаза были усталыми, но в них сквозила честность, от которой у Ирины сразу сжалось сердце. — Я говорил ей то, что должен был давно сказать тебе, — начал он медленно. — Что я чувствую себя ужасно, когда сижу здесь и не могу работать так, как привык. Я как будто потерял часть себя. Блондинка села рядом, внимательно слушая, но не перебивая. — Но главное, Ира… — он вздохнул, опустил глаза, потом снова посмотрел на неё. — Я сказал ей, что иногда боюсь. Боюсь, что сердце может не выдержать. Что всё закончится внезапно. И я не успею… не успею сказать вам обоим всё, что должен. Голос его дрогнул. Ирина резко потянулась к нему и крепко взяла его за руку. — Не смей так говорить, — прошептала она, в её глазах блеснули слёзы. — Ты будешь с нами. Ты ещё долго будешь с нами. Геннадий горько улыбнулся. — Я не могу перестать думать о тебе и о Соне, — сказал он тише. — Только вы держите меня на плаву. Только вы. Женщина прижала его ладонь к своей щеке, закрыв глаза, и её голос прозвучал мягко, но твёрдо: — Тогда ради нас ты должен жить. Ради нас, Гена. Ради Сони. Он посмотрел на неё долго-долго, потом кивнул, словно давая немое обещание. Ирина с трудом справлялась с нахлынувшими эмоциями. Она нежно гладила его руку, будто успокаивая не только его, но и себя. В кабинете было тихо, слышно было только их дыхание и далёкий гул больничных коридоров. — Геночка … — наконец сказала она мягко, — поехали домой. Ты устал, я это вижу. Отдохнёшь, наберёшься сил. Я сама доберусь после смены. Геннадий усмехнулся, покачав головой. — Нет, Ира. — В его голосе звучала упрямая твёрдость, знакомая ей ещё со студенческих лет. — Я не уйду отсюда, пока ты сама не выйдешь. Я хочу знать, что ты рядом. Она нахмурилась, покачала головой, словно споря с его решимостью. — Ты ведёшь себя, как ребёнок, — сказала она, но в её голосе не было злости, только усталая нежность. — А если тебе станет плохо? Он посмотрел ей прямо в глаза, чуть улыбнувшись, но без шутки, без лёгкости. — Тогда я хочу, чтобы ты была рядом. Мне спокойнее здесь, чем дома в пустой квартире. Пусть хоть на расстоянии, но я знаю, что ты в этой же больнице. Заведующая прикусила губу, не находя слов. С одной стороны — её врачебный разум требовал, чтобы он отдыхал. С другой — её сердце понимало его слишком хорошо. Она наклонилась ближе и коснулась его щеки ладонью. — Ты упрямый, Кривицкий, — шепнула она. — Но я не могу злиться на тебя. Мужчина поймал её руку и поцеловал ладонь, задержавшись чуть дольше, чем обычно. — Привыкай, — сказал он. — Теперь я никуда не уйду. Блондинка закрыла глаза и позволила себе на миг просто почувствовать тепло его губ, забыв обо всех страхах...