Часть 8. На расстоянии вытянутой руки

Утро.  Открыв глаза Чарли встретил новый, пришедший слишком быстро день. За ночь она успела перебрать в голове всё, что только можно, и даже то, о чём вспоминать не хотелось. Она ворочалась до рассвета, поэтому, с пробуждением солнце уже стояло высоко. Комната была залита ярким, почти теплым светом, и, кажется, она проспала пол-утра. Но тревоги это не вызвало. Офицеру, похоже, нравилось время от времени готовить самому. Особенно сейчас, когда у него был невольный «отпуск». Видимо, скука и невозможность выйти из квартиры превратили готовку в некое развлечение. Чарли пару раз уже наблюдала, как он неожиданно креативно обращается с теми крохами продуктов, что были в доме. Эти самые продукты им, к слову, приносил тот его друг. Тот самый, что как-то помогал ему дойти до квартиры. Из подслушанного обрывка разговора Чарли узнала, что зовут его Брант. Вообще, она до сих пор не понимала, почему офицер не позволял ей самой сходить в магазин. Бежать ей всё равно было некуда и незачем. Да и кошка, которую она бы не бросила ни за что на свете, удерживала ее крепче любых оков.  Хотя, когда она вспоминала, сколько раз ей приходилось от кого-то отбиваться, будь то любопытные соседи, настойчивые подпольщики или еще хуже — эти мерзкие, наглые фрицы, желание выходить куда-либо пропадало мгновенно.  Возможно, именно это немец тоже понимал. Может, поэтому и никогда не выпускал её одну, словно дракон из сказки, что охраняет принцессу в замке. Вот бы жизнь была сказкой, а не… всем этим. Хотя назвать такую жизнь тяжелой Чарли не могла. У нее было все, о чем многие сейчас только мечтали: тепло, еда, крыша над головой, любимая кошка. Ее не били, даже не ругали. Но какой-то маленькой части всё равно не хватало. Пустоты, которую ничем не получалось заполнить.  Свободы? Любви? Близкого? Она не знала. И, наверное, не имело смысла пытаться понять, ведь ничего из этого ей всё равно не светит. Почистив зубы и умыв лицо холодной водой, Чарли вытерла руки и мельком глянув на отражение ушла.  На кухне, как она и думала, на плите уже стояла кастрюля, накрытая крышкой. Мокрая посуда лежала на краю раковины и лишь грязная чашка с кофе стояла на столе.  Есть девушка совершенно не хотела и она уже собиралась направиться обратно в комнату, как вдруг, именно в этот момент Фэлл оказался прямо за спиной. Она вздрогнула, сорвалось тихое испуганное «ой». Он остановился, подняв ладонь вперед в жест извинения. — Guten Morgen. — сказал он спокойно, чуть мягче, чем обычно. — Доброе. — выдохнула она, не поднимая взгляда, обошла его быстрым шагом.  Говорить с ним было… невыносимо неловко. Особенно после того вечера. Того разговора, от которого у нее до сих пор теплеют уши. Она всю ночь пыталась не думать об этом, зажмурив глаза, отворачиваясь, ворочаясь в постели, но мысли не отпускали. Она так и не поняла — что это было? Что он имел в виду? И что хуже всего, как ей теперь с этим жить? Он сделал шаг, будто хотел что-то сказать… и она почти физически почувствовала, как что-то внутри снова дрогнуло и она неосознанно отскочила на шаг. — Alles gut? — спросил он наклоняя голову, всматриваясь в ее лицо. — А? Да… — она кивнула и тут же отступила назад, к себе, уходя от разговора. Когда дверь ее комнаты закрылась, Чарли выдохнула. Она решила пока держать дистанцию. Как раньше. Ровно на длину вытянутой руки. Пока. Не из-за страха, нет. Он, словно первый снег давно растаял. Это было скорее… смущение, неловкость. Слишком тесно ей стало от того разговора. От его слов, от взгляда отражающего пламя свечи. Она знала: Фэлл не причинит боли. Не скажет грубость просто так. Он был слишком… сдержанным, вежливым, аккуратным. Иногда даже чересчур. Проблема была в ней. Чарли могла ляпнуть что угодно, когда была взволнована. Она могла вспылить, могла броситься в атаку словом, словно шипящий котенок с поднятой дыбом шерсть. Ох, сколько ругательств ей пришлось проглотить за первые недели в этом доме… Она тогда только и делала, что старалась держать зубы на замке. Ради собственной безопасности, конечно. Но злость прошла удивительно быстро. Она никогда не была злопамятной. В сорах с подругами она почти всегда мирилась первой, ее не хватало больше чем на два дня обид. Именно по этому у них с немцем никогда и не было серьезных конфликтов.  К тому же, он никогда даже посмотрел на нее с ненавистью, злостью. Ни разу. Он отвечал лишь тогда, когда его невозможно было не задеть, и то коротко, сухо, просто чтобы остановить. Как бы она ни пыталась показать ему настоящую враждебность — все гасло. Не вспыхивало. Не разрасталось. Как огонь, который пытаешься разжечь мокрыми дровами. Сначала это ее раздражало. Сильно. Она злилась на собственную мягко-характерность, ведь хотела ненавидеть. Хотела держать эту фигуру врага перед собой. Но потом… смирилась. Они оба оказались совсем не конфликтными людьми. И, может быть, именно это — их одинаковая несмелость и делала жизнь рядом немного… проще. День прошел почти незаметно. Чарли провела его за столом, погружённая в рисунок. На белой бумаге медленно рождался пейзаж солнечного майского дня, того, которого она так давно ждала. Голубое небо, теплый свет, красочные цветы. И белые розы. Она сама не поняла, почему рука вдруг вывела именно их. Аккуратные, белоснежные, красивые цветы. Когда она посмотрела на них внимательнее, внутри что-то странно ёкнуло. От этих цветов по коже прошелся легкий холодок, но в то же время… На рисунке они выглядели так правильно, так естественно, что Чарли не посмела их стереть или изменить. Пусть остаются. Пусть стоят почти в центре, как точка, вокруг которой собирается весь пейзаж. Иногда казалось, что она рисует не просто картинки, а мысли.  Даже если посмотреть на ее первые рисунки, сделаные цветным карандашом, можно было заметить сколь сильное давление на бумагу было оказано, и сколь печален сам сюжет изображения. А новые ее работы выглядели намного приятнее, красочнее, живее.  Каждая из них содержала что-то, из чего можно было сделать вывод о ней самой.

***

Прошла неделя, и Фэлл уже готовился выйти на службу. Нога почти не болела. Терпимо, по крайней мере. Он мог достаточно уверенно опираться на неё, и врачи дали разрешение потихоньку возвращаться к обязанностям. Да и сидеть взаперти столько времени его измотало; скука давила почти физически. Но была вещь, мучившая сильнее любой боли. Тот разговор. Фэлл проигрывал его в голове снова и снова как заезженную пластинку. То, что он сказал. То, как он сказал. И главное то, как она смотрела на него. Он никогда в жизни не чувствовал себя так неловко. Даже в юности, когда пытался заговорить с девочкой которая ему нравилась.  Но это было другое. Это был не страх отказа, а страх просто всё разрушить. Все выстроенные маленькими шажками моменты, разговоры, взгляды и действия. Всю эту сильно шатающуюся башенку, что они так долго строили. А шарлотта… она избегала его. Только теперь, в ее взгляде не было ни страха, ни ненависти, а что-то вроде смущения, закрытости, неловкости. Она говорила только обязательные вещи: «доброе утро», «спасибо», «я уже поела». И даже в этом тоне слышалось что она осознанно пытается создать дистанцию. Фэлл пожалел о сказанном столько раз, что уже нельзя пересчитать. Каждую ночь он долго ворочался, прокручивая ситуацию: нужно было промолчать… или сказать иначе… или вообще не поднимать эту тему. И каждый раз, когда он вспоминал ее взгляд, не испуганный, а растерянный и смущенный, в груди что-то неприятно сжималось. Он скучал по тому дню. По тому редкому, хрупкому мгновению, когда они говорили легко, почти свободно. Скучал по ее столь мимолетной но такой красивой улыбке. Когда она смотрела на него по-другому. Когда казалось, что их маленькая, невидимая ниточка становиться все прочнее. И она снова оборвалась.  И это расстраивало Фэлла. По-настоящему. Искренне. Он решил, что если Шарлотта хочет дистанции, он не станет ее сокращать. Не станет навязываться. Не станет задавать лишних вопросов. Не станет снова ставить ее в неловкое положение. Он уважал это. По-своему. Служба началась вновь и дом опустел. Фэлл стал появляться все реже, уходить раньше, возвращаться позже, когда было уже слишком поздно, чтобы надеяться на разговор. Он больше не видел ее лицо каждый день. Не слышал, как она ходит по квартире. Не ловил ее взгляд мельком, на кухне, в коридоре, у окна. Тишина, к которой он, казалось, давно привык, стала давить. Она тянулась за ним с лестничной площадки, из пустой прихожей, из комнаты, где теперь никто не сидел по вечерам. И только когда этой тишины стало слишком много, он понял, насколько это больно. Даже на службе она не отпускала. В кабинете стояла привычная тишина, нарушаемая только скрипом ручки о бумагу и приглушёнными голосами. Документы лежали перед ним ровной стопкой, но взгляд все время соскальзывал с текста. Он перечитывал одни и те же строки по нескольку раз, не улавливая смысла. Эта тишина была другой: служебной, правильной, привычной. Но именно на её фоне особенно отчётливо вспоминалась та, домашняя. Та, в которой не хватало одного голоса. — Herr Sturmbannführer? — окликнули его. Фэлл резко поднял голову. Он пропустил вопрос. Снова. Подчиненные обменялись взглядами. Он заметил это, но не придал значения. Лишь кивнул, машинально подписал бумагу, которую ему протянули, и только потом понял, что сделал это не глядя. Его мысли были не здесь. Они были дома. Он представлял, как возвращается вечером. Как его встречает только короткое: «Здравствуйте» или «Добрый вечер». Один быстрый взгляд и она уходит в свою комнату. Когда он наконец вернулся домой, всё произошло почти так, как он и представлял. Все та же интонация, все то же расстояние вытянутой руки. И в какой-то момент Фэлл понял что он больше не может. — Charlotte, — позвал он ее, остановившись в коридоре. Она обернулась сверкнув удивленными глазами в темноте.  — Warum gehst du mir aus dem Weg? — спросил он прямо, без обычной осторожности. Голос звучал глухо, уставше. — Habe ich etwas falsch gemacht? Она молчала. Стояла к нему вполоборота. Плечи чуть напряжены, руки сжаты у груди, будто она защищалась. — Oder willst du einfach wieder fernbleiben? — добавил он тише. — Wenn ja... sag mir. Он просто стоял и ждал, глядя на нее и ощущая сильный трепет в груди. Пожалуй, впервые он так боялся услышать ее ответ. Несколько секунд она молчала. Фэлл успел подумать, что она сейчас скажет все, чего он боится. Что обвинит. Что закричит. Но она лишь глубоко вдохнула. — Простите. Одно слово. Тихое. Почти невесомое. Фэлл не сразу понял, что именно она сказала. — Was?.. — вырвалось у него непроизвольно. Она не смотрела на него. Глаза были опущены, голос был ровный, но в нем чувствовалась усталость. — Простите, — повторила она. — Я… не должна была так себя вести. Фэлл застыл. Он ожидал всего: ненависти, страха, холода, даже крика. Но не этого. Не извинения. Не попытки взять вину на себя. Это было хуже любого упрека. — Charlotte… — он хотел что-то сказать, но она уже сделала шаг назад. — Простите, — сказала она в третий раз, почти шёпотом, и развернулась. Он не успел ничего добавить. Не успел остановить. Не успел объяснить, что это он виноват. Что не следовало вообще говорить об этом. Не следовало… не стоило… не нужно было. Дверь ее комнаты тихо закрылась.  А Фэлл остался стоять посреди коридора, с ощущением, будто из него вытащили что-то живое. *** Дверь закрылась почти бесшумно. Чарли прислонилась к ней спиной и замерла. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в горле. Она зажала рот ладонью. Слез не было. Даже этого она себе не позволила. «Простите». Слово снова всплыло в голове, и от него стало горько. Она извинялась за то, что не знает, как быть. Она медленно сползла по двери на пол, подтянув колени к груди. В комнате было тихо. Слишком тихо. Чарли закрыла глаза. Она ведь не злилась на него. Не боялась по-настоящему, как раньше. И именно это пугало сильнее всего. После того разговора что-то внутри сдвинулось. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но достаточно, чтобы она это почувствовала. Его голос, свеча, тишина между словами… все это не вызывало отвращения. Не вызывало желания убежать. И в этом было что-то неправильное. Она привыкла держать дистанцию, как броню. Привыкла к простым чувствам: страху, злости, настороженности. С ними было ясно, что делать. А вот это… теплое, неловкое, не имеющее названия — лишало почвы под ногами. Он ничего плохого не сделал. И именно поэтому она не знала, как быть. Она боялась. Боялась не его, а своих чувств. Чувств что играли с ней злую шутку. Она ведь знала, стоило ей привязаться к кому-то или даже к чему-то странному на подобии красивого камушка, она уже не смогла бы с этим расстаться. Она ненавидела это. Ненавидела бросать места, вещи, людей. По этому она знала — стоит подойди еще на шаг ближе и ей будет слишком тяжело уйти. И она была не готова на этот шаг. И не думает что хоть когда-либо будет готова. Поэтому она и извинилась. Ведь проблема была в ней. В ней и только в ней.  Чарли выдохнула и уткнулась лбом в колени. За дверью было тихо. Он не постучал. Не окликнул. И от этого стало еще больнее.