Глава 2. Тяжёлый разговор

"Похоже, что между нами сломалась

некая ось, она раскололась, сорвалась с петель, и мы, оказавшись рядом,

друг против друга, оказались уничтожены."

Из черновика письма Жозефины Дейм

      Людвиг сидит за фортепиано и играет свою 10-ую сонату. Рядом, облокотившись на инструмент, стоит Жозефина и заинтересованно слушает, мило улыбаясь. Они одни в большой зале огромной Мюллеровской галереи. Весна 1805 года в самом разгаре, как и чувства маэстро и молодой вдовы графа Дейма. Когда он заканчивает играть, девушка аплодирует мужчине, на что он отвешивает шуточный поклон.       – Мне правда нравится эта соната! – Говорит она с восторгом. – Она определённо теперь моя любимая!       – Одно Ваше слово, и ноты будут у Вас, милая графиня, – отвечает Бетховен, а Жозефина радостно хлопает в ладоши, продолжая улыбаться.       – Спасибо! Я буду рада получить от Вас эти ноты!       Потом девушка садится на банкетку рядом с Бетховеном за первую партию, и предлагает мужчине сыграть арию из "Идоменея" Моцарта и устраивает ноты на подставке. Тот соглашается, и они вместе исполняют арию влюблённой царевны Илии, а Жозефина ещё и поёт.       Бетховен тогда был совершенно очарован её голосом. Кстати, обещание подарить ноты десятой сонаты он всё-таки сдержал. Только вот в ноты он вложил ещё полное нежности и выражений искренних чувств письмо, а потом лично передал Жозефине.       Так они музицировали очень долго, не замечая, как пролетает время. Наверное, потому, что это было чуть ли не единственным предлогом для них остаться наедине, подальше от зорких глаз родных Жозефины. Обмен же письмами, вложенными в книги или ноты, оказался единственным способом для них объясняться в своих чувствах. Но молодым влюблённым было достаточно и такой милости.

***

      С той счастливой поры, когда всё казалось проще и понятней, прошло семь лет. И вот они здесь, друг против друга, спустя столько лет разлуки.       На несколько мучительно долгих секунд повисло тяжёлое молчание. Бетховен инстинктивно медленно встал из-за рояля, так как правила этикета не позволяют мужчине сидеть в присутствии дамы, если она стоит, а он, к тому же, не играет. Он смотрел на неё и видел перед собой то же прелестное, женственное лицо: те же большие синие глаза, те же мягкие, добрые черты. Она по-прежнему была в чёрном дорожном платье, только сняла шляпку с вуалью, освободив тёмно-русые, завитые в кудряшки, волосы. Казалось, что Жозефина совсем не изменилась.       Бетховен не знал, что тогда, ещё днём, она узнала его, и ровно в тот момент, когда их взгляды пересеклись, что-то в ней будто надломилось, совсем выбив из колеи. Она поэтому тогда так поспешо скрылась за спасительной дверью конторы, в которую приехала по делу. Быстро закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней спиной, испуганное дыхание её было часто, сердце с силой колотилось в груди. Ей понадобилось некоторое время, чтобы успокоиться. Ей оказалось трудно объяснить самой себе такую реакцию, но она точно поняла, что непременно должна увидеться с человеком, вызвавшем в ней такое волнение чувств. Жозефина поняла – время пришло.       На "Чёрного коня" она вышла, потому что помнила, что Бетховен раньше останавливался в Праге здесь, и ему понравилось, и ещё потому что дом графини Гольц, её подруги, в котором она остановилась, находился рядом с этой гостиницей. Какое, однако, удачное совпадение.       – Я полагал, что Вы придёте, – с прохладцей произнёс Бетховен, смерив её бесстрастным, остранённым взглядом. – Чему обязан столь внезапным визитом?       Перед Жозефиной предстал тот же Бетховен, которого она так давно знала: бескомпромиссный, волевой, упрямый. Гордый. Его реакция её нисколько не удивила. Она сдержанно и с достоинством приблизилась к нему, обогнув банкетку, вставшую между ними.       – Я хотела поговорить с Вами, –отчётливо сказала она, чтобы он точно всё расслышал, и уверенно заглянула ему в глаза. – И уже очень давно.       По лицу Бетховена пробежала тень, он ещё больше нахмурился и сделал маленький шаг назад, увеличивая расстояние между ними. Возмущение и раздражение начало вскипать в нём. Столько лет никаких вестей, никакого общения, а теперь вдруг ни с того ни с сего хочет поговорить?       – Я думаю, что между нами уже всё сказано, – лаконично отрезал Людвиг. Сердце предательски кольнуло давней горечью и обидой.       Жозефина, наверное, слишком хорошо его знала, поэтому и не думала сдаваться так просто. Если бы он только знал, что она пережила за эти годы! Чем она рискует, находясь сейчас здесь, и что чувствовала всё это время! Но он и не узнает, если она не скажет. А она очень хотела, чтобы он узнал.       – Вы ошибаетесь, – возразила она, взгляд её был полон искренней мольбы и... Раскаяния? – Я уже завтра уеду из Праги, поэтому прошу Вас выслушать меня сейчас, ибо я не знаю, представится ли ещё один случай.       "О нет, снова этот взгляд," – обречённо простонал про себя Бетховен. В этом взгляде была смесь женской нежности и мудрости, но в то же время невероятной стойкости и силы. Именно этот взгляд больших синих глаз пленил его когда-то и иногда виделся ему во снах.       А сам молчал, лицо его было нечитаемо. Только плотно сжатые губы и сдвинутые брови выдавали его напряжение. Решал, как поступить с этой женщиной, стоящей перед ним, к которой питал весьма противоречивые чувства. С одной стороны, гордость и обида побуждали в нём только желание выставить её за дверь, а с другой, глубокое уважение и память о былой дружбе (даже больше, чем дружбе), не позволяли этого. В конце концов, она просит только о разговоре, ни о чём большем. Наконец, после мучительных секунд молчания он снисходительно произнёс:       – Хорошо, я слушаю Вас.       Жозефина внутренне облегчённо вздохнула. Она очень надеялась, что он увидел и поверил в искренность, с которой она говорила.       – Я давно должна была сказать об этом, и очень жалею, что раньше не осмелилась на это... – Она говорила спокойно и размеренно, казалось, что свои слова она прокручивала много раз у себя в голове, прежде чем сказать ему.       И тут Бетховена будто передёрнуло.       – О чём же? – На удивление так вкрадчиво и ядовито спросил он, что в его голосе послышались стальные нотки. – О том, как Вы перечеркнули столько лет всего, что было между нами, и выставили меня, словно надоевшую болонку?

***

      В памяти всплыла злополучная осень 1807-ого. Людвиг тогда уже начал волноваться о своей возлюбленной, ведь он не мог увидеть её уже пару недель, и на его письма она не отвечала. Он пытался пробраться к ней неоднократно, но каждый раз угрюмый швейцар выставлял его за дверь, едва он переступал порог её дома, ссылаясь на то, что хозяйке якобы нездоровится.       Это раздражало Бетховена и вселяло ещё большую тревогу. Если Жозефина действительно больна, то ему очень хотелось бы повидать её, поддержать, чем-то помочь... Убедиться, что жизнь её вне опасности и она скоро поправится. Однажды он даже связался с её братом Францем и сестрой Терезой, но те вообще его проигнорировали, как и не подтвердился факт приглашения к Жозефине врача. Тогда Бетховен понял, что возлюбленная скрывается от него намеренно. Но что стало причиной такого странного поведения, для него оставалось загадкой. Разве он её чем-то обидел, дал повод к ревности или слезам? Если бы Жозефина просто поговорила с ним или хотя бы прислала письмо, он не терзался бы в таких мучительных догадках.       В один день, в очередной раз придя к её дому и увидев, как швейцар уже приготовился бороться с настойчивым и упрямым посетителем, Бетховен уже мало на что рассчитывал. Он остановился за несколько метров от крыльца, чтобы видеть весь фасад, посмотрел на второй этаж, где располагалась комната Жозефины. Шторы были плотно закрыты, как и во все предыдущие разы. Увы, ничего не изменилось, Жозефина по-прежнему не хотела его видеть. В этот день Бетховена постигло губительно бесповоротное осознание. Это конец. Он в последний раз с болью и тоской посмотрел в окна возлюбленной и, развернувшись на каблуках, гордо пошёл прочь, а потом утопил своё горе в вине.

***

      Из-за его резкости Жозефина почувствовала, как мертвеет душа. Он не позволил себе повысить на неё голос, но этот тон звучал гораздо ужасней и болезненней любого крика. Из уважения он держался с ней максимально деликатно, но всё же горечь и обида были слишком велики. И она стала этому причиной, что она прекрасно знала. Теперь она видит, какую боль ему тогда причинила.       – Вы правы, я поступила с Вами жестоко и несправедливо... – Примирительно заговорила Жозефина, но голос всё-таки предательски дрогнул. Бетховен на это лишь с горечью усмехнулся и сухо кивнул.       Она сделала последний шаг, разделяющий её и Людвига, сократив расстояние между ними до непозволительного минимума. Так они и общались раньше из-за его слабого слуха, и старались не попадать в такое весьма компрометирующее положение на людях. Но здесь, наедине, можно было себе позволить. Бетховену таким образом пришлось свыкнуться со вторжением в его личное пространство, дабы и ему, и ей было проще в общении.       – Этот поступок был недостоин нашей дорогой дружбы и того уважения, которое я к Вам испытываю, – продолжала объясняться Жозефина.       – Вы заговорили об уважении... – Скептично прищурился Бетховен, голос его по-прежнему был угнетающе безжизненным. – Тем не менее, Вы не нашли в себе и капли его, чтобы по-человечески поговорить со мной о нашей... непростой ситуации, – он выдержал паузу. – Вы же знаете, что я с пониманием принял бы любое ваше объяснение, однако, вы решили, что я недостоин даже столь незначительной мелочи.       – Знаю, знаю, – вздохнула Жозефина, стойко перенося все обвинения. Что сказать – заслужила. – Я сама столько лет уже корю себя за своё малодушие...       Она впервые за время разговора прервала зрительный контакт с собеседником, опустив глаза в пол. И снова заговорила, желая полностью выговориться. Бетховен слушал, больше не перебивая, и теперь она будто рассуждала сама с собой. Но все слова неизменно доходили до слушателя.

***

      Она знала, что этим всё закончится. Возможно, поначалу красивый, но потом неоднозначный и обременительно затяжной роман графини и безродного музыканта умирал долго и мучительно. И, наконец, подошёл к своему неизбежному концу.       Жозефина всё-таки выглянула в окно, но увидела лишь удаляющуюся, гордо выпрямленную спину Бетховена, отходящего от её дома. Потом он скрылся за ближайшим углом, так ни разу и не оглянувшись. Он ушёл навсегда.       С осознанием этого Жозефину захлестнули глубокая скорбь и отчаяние. Ей хотелось, наплевав на всё, выбежать из дома вслед за любимым, догнать его, обнять и никуда не отпускать. Но точка невозврата, к которой она сама подвела их обоих, пройдена. Решение принято, и пришло время принимать последствия.       Она лишь вяло затянула обратно штору, медленно на негнущихся ногах подошла к кровати, и рухнула на неё, зайдясь в горьких рыданиях.       В таком состоянии её нашла старшая дочка – Вики, которой в этом году исполнилось семь лет.       – Мама! Мамочка, почему ты плачешь? – Озабоченная девочка подбежала к матери и стала мягко гладить её по волосам своей маленькой ладошкой.       Жозефина с удивлением и испугом поднялась и села на кровати, поспешно утирая слёзы, отвернувшись от ребёнка.       – Вики! Милая моя! – Она ласково улыбнулась дочери и притянула её в свои объятия, прижав её к груди.       – Что-то случилось, мамочка? – Так же тревожно спросила Вики.       – Всё хорошо, милая, ты пришла и стало совсем хорошо, – приговаривала Жозефина, целуя дочку в макушку и гладя её по голове.       А в душе – стихийное бедствие. Кому она сейчас врала: дочери или самой себе? Вики больше ничего не спрашивала, но она, как и любой ребёнок, чувствовала эмоции матери, хоть и не понимала, почему она грустит. Малышка даже не подозревала, чем её мама пожертвовала ради неё и её братьев с сестрой.       Какое-то время Жозефине совсем не хотелось подходить к инструменту, а звуки фортепиано порой становились для неё невыносимыми. Она с болью смотрела на четверых своих маленьких детей, растущих без отца, вспоминая, как даже мечтала, что дорогой друг Луиджи его им заменит. Немыслимо и наивно, конечно, было думать, что это возможно. Но были моменты, когда и вправду казалось, что они могли бы стать большой, дружной, счастливой семьёй.       Например, случай, который произошёл в мае 1806 года. Сад в загородном поместье покойного графа Дейма был идеальным местом для прогулок, наслаждения природой и отдыха от шумного и пыльного города. Бетховен с Жозефиной часто проводили здесь время, иногда графиня даже брала с собой на прогулку своих детей.       В один такой день Бетховен вовсю развлекался с детьми в саду. Он играл с ними в прятки, а маленькие Вики, Фридрих, Карл и Зефина увлечённо искали его. Их мать сидела на скамейке неподалёку в тени раскидистых деревьев и с умилением наблюдала развернувшуюся трогательную сцену.       Её дети сначала ищут её любимого, который прячется в кустах и тихонько хихикает в них, пока квартет карапузов не находит его и не выгоняет из укрытия. Потом он шуточно убегает, потешно переваливаясь с ноги на ногу и вскидывая руки, и дети дружной гурьбой нагоняют его и с весёлыми воплями неловко и, можно сказать, ненарочно, валят на землю, и он падает с высоты своего роста, пачкая травой свой чуть ли не единственный приличный костюм. Жозефина вскакивает со скамейки, с тревогой вглядывается в эту кучку хаоса в траве, опасаясь, как бы никто там не ушибся. Но слышит лишь радостные крики детей и громкий, заливистый смех своего любимого. Это заставляет её успокоиться и мягко улыбнуться. Она и не знала, насколько чисто и звонко может смеяться её Луиджи, и её поражает, что она почти и не слышала этого. Видимо, это был один из тех редких моментов, когда Бетховен чувствовал себя полностью свободным и по-настоящему счастливым. К детям он питал особые нежные чувства, любил их чуть ли не как своих собственных.       Жаль, что все эти воспоминания превратились не более, чем в пыль. Как бы там ни было, долго страдать и убиваться Жозефина себе позволить не могла. Статус графини и матери детей графа Дейма обязывал её избавиться от своих чувств, законопатить, забыть. Она продолжала улыбаться своим родным и делать вид, что всё в порядке, когда душа рвалась надвое. Она научилась жить с этой маской, но никак не забыла.

***

      Бетховен молчал, потрясённый рассказом Жозефины. Она снова посмотрела ему в глаза, ожидая его ответа. Повисшую в комнате скорбным саваном тишину нарушало лишь тиканье часов. Несколько вдохов, несколько ударов сердца. Шокирующее осознание ударило в голову громогласным набатом. Прошло ещё несколько секунд, прежде чем он снова обрёл способность говорить.       – Значит... Всё это время... – Хрипло почти прошептал Бетховен.       – Да, – так же полушёпотом ответила Жозефина. Даже если он не услышал её ответа, он без труда смог прочитать его по губам. – Я же говорила, что Вы всегда будете мне дороги. Это не изменилось.       Она в конце концов не удержалась и мягко взяла его за руку. Напряжение, висевшее между ними натянутой до предела струной, будто оборвалось. Искренний, добрый вгляд синих глаз, в которых уже едва заметно блестели слёзы, растопил лёд обиды в сердце. Бетховен сдался под натиском давно похороненного, но так и не убитого окончательно чувства, и взгляд его смягчился и потеплел. Но почему же ни одно слово не получается вымолвить? Отчего же так тяжело сделать шаг навстречу друг другу? Нужно бы остановиться, пока они не переступили эту губительную черту, к которой подошли так опасно близко, но и это оказывается не под силу.       Терзаемый неоднозначными мыслями и чувствами, Людвиг отвернулся от Жозефины и отошёл на несколько шагов к окну. Он стоял к ней спиной, поэтому не увидел и не услышал, как она медленно и бесшумно приблизилась к нему сзади. Остановилась недвусмысленно близко, настолько, что он ощутил её дыхание на задней стороне шеи. И неожиданно обняла его за талию, прижавшись к его спине и положив голову на плечо. Бетховен вздрогнул, поражённый совершенно новым для себя ощущением, Жозефина услышала, как у него ненадолго перехватило дыхание. Когда оба давно, так давно мечтали об этом, чтобы просто оказаться рядом, соприкоснуться душами и найти покой и утешение в объятиях друг друга, но не могли сказать напрямую.       – Прости меня, – прошептала Жозефина, с благоговением прикрыв глаза. – Пожалуйста, прости меня за всё...       И с этим сломалась последняя преграда. Тяжёлый выдох – вздох прощения. Жозефине захотелось расплакаться от облегчения и от счастья, но Бетховен не позволил ей. Вместо этого он развернулся к ней, притянул к себе за талию и впился в губы глубоким, жадным поцелуем. От неожиданности и силы его порыва у Жозефины едва не подкосились ноги, но растерянность быстро сменилась всепоглощающим, опьяняющим восторгом. Она ответила на поцелуй, полностью отдавшись творящемуся безумию. Лишь когда нехватка воздуха вынудила их, задыхаясь, оторваться друг от друга, Бетховен прижался своим лбом к её и с жаром прошептал: – Ты не представляешь, как сильно я по тебе скучал.