Глава 3. Ворованная ночь

А скорбных скрипок голоса

Поют за стелющимся дымом:

"Благослови же небеса –

Ты в первый раз одна с любимым".

Анна Ахматова, "Вечером"

      Варнхаген вошёл в гостиную, где уже собрались его гости. Он по-хозяйски огляделся, с удовлетворением отмечая, что все, кого он приглашал, пришли. Он лично встречал каждого гостя, а теперь был готов объявить о начале вечера , но вдруг заметил, что одной персоны всё-таки не хватает. Блестящий лакированным дорогим деревом рояль с открытой крышкой и начищенными клавишами, к которому пока никто не смел прикасаться, стоял посреди просторной гостиной, ожидая, когда с нетерпением ожидаемый мастер продемонстрирует на нём своё искусство. Однако, как раз-таки только маэстро не явился в условленный час.       Пришедший в недоумение Варнхаген подозвал к себе господина Виллизена и спросил, придёт ли Бетховен, на что его друг только неопределённо пожал плечами.       – Сказал, что непременно будет, – ответил Виллизен.       – Почему же тогда он задерживается? – Начал нервничать Варнхаген.       – Неведомы нам мысли гения, – философски заметил Виллизен. – Творческая личность, он существует вне времени.       – И всё же, он обещал провести свой последний день в Праге с нами...       – Не извольте беспокоиться, дорогой Варнхаген, он непременно почтит нас своим присутствием.       – Уж надеюсь.

***

      – Луи, – тихо выдохнула Жозефина его имя, пытаясь отдышаться от прошедшего порыва страсти. – Я тоже по тебе скучала.       То, как она произнесла его имя, окончательно сорвало крышу. Бетховен снова с присущей ему пылкостью прижал её к себе горячим поцелуем, не оставляя между ними ни миллиметра пространства. Тем самым он говорил со всей прямотой, что никуда отпускать её не намерен. Только не сейчас. Жозефина нисколько не сопротивлялась, напротив – лишь таяла в его руках, отдавая ему не меньше нежной страсти, чем он ей.       Это было совершенным безрассудством. Одним из самых тяжких грехов, нарушением всех мыслимых и немыслимых правил. Преступлением. По крайней мере, так твердил разум. Но разве разум побеждает, когда ликует и кричит во всеуслышание вновь зажжённое сердце, наконец воссоединившееся со своей второй половинкой?       Всё, отступать поздно. Они оба в этом омуте уже с головой, и назад дороги нет. А хотели ли они вообще отступать?       Бетховен даже не заметил, как оказался сидящим в ближайшем кресле, и как потянул Жозефину за собой, усадив её к себе на колени.       – Любимая... – Шептал Людвиг между многочисленными поцелуями, продолжая обнимать её и переодически зарываясь пальцами в её волосах. – Ангел мой...       – Милый, – едва слышно вторила ему Жозефина.       Ненадолго оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание. Жозефина замерла, как и была – обхватив ладонями лицо мужчины. И безвозвратно затерялась, утонув в его тёмно-серых глазах, отливающих янтарём в свете свечей, горящих в темноте наступающей ночи. Будто две стихии – гроза и огонь – сошлись, устроив самый настоящий апокалипсис. Поэтому и не заметила, как его горячее дыхание обожгло нежную кожу шеи. Очередной несдержанный поцелуй – вызов, насмешка над всеми условностями. Она вспыхнула, запрокинув голову и зарывшись пальцами в беспорядочных русых волосах. Невольные вздохи, тихие стоны – она горела в этом дотла. Он сам был огнём: мощным, неистовым, губительным, но таким тёплым, ласковым и нужным, если его приручить.       Влюблённым больше ничего не нужно было говорить, потому что между ними всё уже было сказано. Остался только опьяняющий восторг от прекратившейся длящейся много лет тоски одного сердца по другому, и ничем не прикрытое желание быть на этот раз рядом. Желание совершенно безумное в сложившихся обстоятельствах и неправильное, но почему-то казавшееся абсолютно естественным. Как будто этим двум родственным душам так и должно было воссоединиться после горькой разлуки и страданий. Эти нежные объятья, это спёртое от волнения дыхание, эти слёзы на глазах – от радости и счастья.       Всё закрутилось бешеным водоворотом огненной страсти. И без того очень тёплый июльский вечер стал ещё жарче. Кресло стало казаться слишком тесным и неудобным, поэтому они незаметно для самих себя переместились к кровати, параллельно избавляясь от совершенно ненужной одежды.       Костюм и рубашка Бетховена остались где-то на кресле, а чёрное дорожное платье Жозефины с лёгким шорохом покорно упало к её ногам. Бетховен ненадолго отстранился от неё, с откровенным восхищением разглядывая её. И, казалось, совершенно потерял дар речи, сражённый тем, насколько неотразимо выглядела Жозефина в одном исподнем, тончайшим белым шёлком облегающим её стройный точёный стан. Эта женщина даже переступив возраст Христа, даже являясь матерью шестерых детей оставалась редкой красавицей. Настоящей музой. Совершенством. Богиней.       – Чего же ты ждёшь? – С улыбкой слегка игриво спросила Жозефина, призывно раскрыв свои руки. – Ты же знаешь, что я уже давно твоя: и телом, и душой.       Бетховен стремительно сократил это пресловутое расстояние в один шаг и снова крепко поцеловал её, прижав её к себе за талию.       – Моя, – надрывно повторил он шёпотом, спускаясь губами к её шее. – Как и я – твой.       Ещё один жаркий поцелуй, заставивший Жозефину прикрыть глаза и обнять в ответ его плечи.       – Ты помнишь?.. – С улыбкой спросила она, буквально ему на ухо.       – Конечно.

***

      Июнь 1806 года. Курортный городок Фюред. Озеро Балатон – крайне живописное место летом. На берегу стояла маленькая скромная церквушка, в которой подобные события были очень нечастыми. Но тот день был особенным.       У скромного алтаря только они вдвоём,  седовласый и сухопарый священник и Франц Брунсвик – их единственный свидетель.       Людвиг взял руку Жозефины в свою. Не передать словами, как она была прекрасна в белом платье. Ангел, сущий ангел, спустившийся к нему с небес. Она посмотрела на него, и в её больших глазах он увидел отражение свечей — два золотых огонька в глубине темной ночи. Страх, любовь, решимость — всё смешалось в этом взгляде.       — Господь присутствует здесь, среди нас, — тихо, но чётко начал священник. Его голос, привычный гулким сводам пустой церкви, звучал как утешение. — Он видит ваши сердца. Вы пришли сюда по зову любви, перед Ним вы желаете стать единым целым.       Священник обратился к Бетховену:       — Принимаешь ли ты, Людвиг ван Бетховен, Жозефину Дейм как свою супругу, обещаешь любить и хранить её в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?       Людвиг сделал глубокий вдох. Казалось, слова должны были разнестись эхом, но их поглотила всё та же благоговейная тишина.       — Обещаю.       Священник повернулся к Жозефине:       — Принимаешь ли ты, Жозефина Дейм,  Людвига ван Бетховена как своего супруга, обещаешь любить и хранить его в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?       Голос у неё дрогнул, но был твёрдым:       — Обещаю.       Франц, не сдержавшись, шмыгнул носом и уставился на каменные плиты пола.       Обмен кольцами, как сбывшаяся мечта, как обещание всегда быть рядом. Как символ безграничной любви и верности.       — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. И помните, что церковь может быть пуста, но Небеса были вашими свидетелями, — произнёс священник, осеняя их крестным знамением. — Благослови вас Господь и сохрани ваш союз. Аминь.       Людвиг прикоснулся к щеке Жозефины. В её глазах больше не было страха, только счастливое сияние. Он заключил её в обьятия и поцеловал — нежно, как оговорено в обряде, но в этом кратком прикосновении была вся гроза чувств, которые они не могли выразить вслух.       – Теперь мы связаны, – тихо проговорил Бетховен, прикоснувшись губами к её лбу. – Моя жена перед Богом и перед людьми.

***

      Перед Богом и перед людьми. Он не побоялся таких слов. Вообще не слишком религиозный человек, Бетховен тогда готов был искренне уверовать, воссылать молитвы благодарности за посланное ему неземное счастье. И пусть это счастье было недолгим – помолвку с любимой ввиду многих причин пришлось разорвать, Бетховен впервые, наверное, за всю свою жизнь ощутил на себе милость Его.       А сегодня на него будто во второй раз снизошла благодать. Бережно уложив Жозефину на простенькие, но уютные простыни, и нависнув над ней, он продолжал с жаром целовать её, с нежной страстью сжимая её талию.       – Жозефина... – Севшим от возбуждения голосом выдохнул он, уткнувшись носом ей в шею, а потом поцеловав её за ухом. – Ты станешь моей погибелью.       Жозефина лишь тихо простонала его имя. То, что он делал с ней и какие чувства вызывал, было не похоже ни на что ни с одним другим мужчиной. От этого перехватывало дыхание, сердце начинало биться чаще, всё тело горело и жаждало лишь его. Так ощущаются прикосновения любимого. Весь мир сузился только до них двоих, и не осталось ничего, кроме всепоглощающего удовольствия.       Тут Жозефина поняла, за что когда-то так полюбила его – Людвига ван Бетховена. В нём была сила, необузданная всеми этими правилами, манерами, условностями высшего света. Выученные им много лет назад, они лишь прикрывали его безудержную, взрывную, простолюдинскую натуру. Такие мужчины, как он, преклоняются только перед искренне, горячо любимой женщиной, подобно тому, как лев покоряется только своей львице. Сейчас он полностью был в её власти, ровно так же, как и она – в его. И не было ничего правильнее и совершеннее этого союза. Этой ночью, украденной у всех обстоятельств, у всех "можно" и "нельзя", у самой жизни, такой жестокой и несправедливой, они, словно две свечи, сгорели дотла в бесконечности своей любви.

***

      Последний гость покинул дом Варнхагена, когда уже было за полночь. Все были немного обескуражены беспардонным нарушением Бетховеном обещания присутствовать и тем, что маэстро даже не сообщил хозяину, что вообще не придёт. Длящийся несколько часов вечер так и закончился в напрасном ожидании почётного гостя. Не то, чтобы собравшимся господам было тоскливо и скучно, все о такой неприятности быстро забыли. Но дорогой рояль так и оставался неприкосновенным до самого конца.

***

      Ах, зачем же так скоро и неумолимо наступил рассвет? Вместе с ним развеялось волшебство прошедшей ночи, наступила суровая и безжалостная реальность. Июльская ночь слишком коротка для двоих, которые только-только вновь обрели друг друга. Которым расставаться никак нельзя, но новый день непреклонно говорил им, что иное невозможно.       Они проснулись, когда солнце уже было высоко, а птицы вовсю щебетали свои песни за окном. В объятьях друг друга, как когда-то мечтали, осознавая, что они на самом деле вместе, и что то, что произошло ночью – не чудесный сон. Всё было похоже на сказку, пока не пришло обезоруживающее осознание неизбежности разлуки.       – Значит, ты тоже сегодня уезжаешь? – Спросила Жозефина, когда уже встали и начали готовиться к выселению.       Бетховен повернулся к ней, закончив завязывать галстук на шее.       – Да, я уезжаю в Теплице на воды.       – Увидимся ли мы снова? – Жозефина посмотрела на него с лёгкой тревогой. Она стояла у стола, который располагался у окна, уже полностью одетая, скрестив руки на животе.       Людвиг подошёл к ней, мягко взял за руки и прикоснулся губами к её лбу.       – Увидимся, душа моя. Обязательно увидимся, – твёрдо ответил он, уверенно заглянув ей в глаза. – Помнишь, о чём мы договорились ночью?       Жозефина молча кивнула.       – Хорошо, – улыбнулся он ей, аккуратно приподняв её подбородок, чтобы ещё раз взглянуть в её синие глаза. – Ты мой сильный светлый ангел, знай же, что счастлива ты можешь быть лишь со мной, как я – лишь с тобой.       Он трепетно поцеловал её – так, как целуют лишь на прощание, отчего подступили непрошенные слёзы. Жозефина, сглотнув вставший в горле ком, стойко посмотрела ему в глаза.       – Я буду ждать тебя в Карлсбаде, – слегка дрогнувшим, но твёрдым голосом, полным надежды, произнесла она. – Я направляюсь туда – хочу навестить некоторых родственников. Он как раз рядом с Теплице, мы будем совсем недалеко друг от друга.       Она достала из внутренних потайных карманов платья старенький, уже почти полностью сточенный карандаш, и положила на стол.       – Этот карандаш будет залогом нашей договорённости. Пусть он приблизит нашу следующую встречу. Вернёшь, когда увидимся в Карлсбаде.       Бетховен, проследив за её движениями, взял карандаш со стола и положил его в карман пиджака. Договорённость по обоюдному согласию принята и закреплена. Он в последний раз обнял её, прижал к себе, зарывшись носом в её волосы, и проговорил:       – Я приеду. Я обязательно приеду, как только закончу лечение.       – Я буду ждать.       Понимая, что не может больше задерживаться (ведь внизу уже ждёт экипаж), Жозефина отстранилась от него, напоследок поцеловала и вскоре покинула номер.       Бетховен некоторое время смотрел на дверь, за которой она скрылась, а потом обессиленно опустился за стол, оперевшись головой на руки. В душе бушевала самая настоящая буря и даже не думала утихать. Кто же знал, что одна случайная встреча так перевернёт всё? К чему это всё приведёт? Людвиг ван Бетховен не знал ответа. Одно он знал точно: он ни на секунду ни о чём не пожалеет, ведь произошедшее с ним за последние сутки заставило его наконец почувствовать себя живым. Столько всего ещё предстоит преодолеть и разобраться... Ну а пока... Он задумчиво уставился в окно, видя старинный город, который уже сегодня покинет, неопределённо вздохнул, и с его губ сорвалось еле слышное:       – Значит, до встречи в Карлсбаде.