«Нож и Осколок»

      Глава 7: «Нож и Осколок»       Вечер спускался на город тягучий и пасмурный, размывая очертания домов и деревьев в подступающих сумерках. Длинная подъездная аллея, тёмная от недавнего дождя, блестела под редкими фонарями, словно усыпанная осколками потускневшего зеркала. Воздух был густым и влажным, наполненным запахом мокрой листвы и дорожной пыли, взметаемой колёсами. Из этого вечернего, пыльного тумана с рёвом вырвался чёрный автомобиль, безжалостно раздавив на пути все лужи. Освальд сидел на заднем сиденье, его пальцы судорожно сжимали поручень, а белые перчатки скрипели от напряжения. Мчась сквозь тёмный воздух, который был смешан с пылевыми потоками, блондин откинулся на кожаном сиденье, сжав челюсть так сильно, что в висках пульсировала тупая боль.       — Чёртов Демьян…       Он хотел прошипеть это грозно, но голос предательски хрипнул, а в груди что-то клокотало. Кашель подкатил внезапно: он резко прикрыл рот перчаткой и отвернулся к тёмному окну. Когда он убрал руку, на белой кожаной перчатке алая капля крови. «Опять? Эта пыль, чёрт...» Вандом стёр кровь о подлокотник, не глядя.       —Господин Вандом, мы прибыли…       Шофёр не успел договорить. Дверь распахнулась с таким треском, будто её вырвало с петель.       Поместье Вандом на вид было ухоженным, но нарочито небогатым. Огни старинного особняка отражались в лужах, как извивающиеся золотые змеи. Колонны, обвитые плющом, высокие витражные окна — и всё же в этот момент дом казался ледяным склепом, безмолвным и неприветливым.       Лакеи замерли у входа, будто почуяв грозу. Один неосторожно кашлянул — и тут же получил леденящий взгляд хозяина.       —Где Лори? — голос блондина прозвучал тихо, но так, что у слуг побежали мурашки.       — В библиотеке, сэр.       Он не ответил. Только резко развернулся, и подол его пиджака взметнулся за ним, как крылья разгневанной вороны.       Коридоры особняка были увешаны пейзажами разных времён года, старинными портретами великих людей — все эти надменные лица, которые никогда не опускались до ссор с какими-то никчёмным полицейскими. «Какой позор…» Бормоча себе под нос, он раздражённо шагал.       —Этот ублюдок… этот Демьян… Смел смотреть мне в глаза. Смел говорить... чёртов мудак.       Пальцы сжались в кулаки. Он ненавидел, когда кто-то ставил его власть под сомнение.       Подойдя к огромным деревянным дверями с изощрёнными узорами, тот приоткрыл их.       Лоуренс – это единственное, что ещё важно.       Мальчик сидел у огня. Тонкие пальцы перелистывали белоснежные страницы книги.       Блондин замер на мгновение. Застыл так, будто его пронзил холод. Он поморщился и, выдыхая, прошёл ближе, становясь рядом.       — Как... Как день прошёл? Как тренировки, Лори?       Чтение было единственным удовольствием, которое мог позволить себе Лоуренс после тяжелого дня. Тяжесть эта находила свое начало в бесчисленных учебных занятий, почти не предполагавших физической активности. Изучение северного языка, затем южного — до обеда; после обеда — решение математических задач, а под занавес — скрипка. Если к научным предметам он питал живой интерес, а точные науки и вовсе приводили его в тихий восторг, то музыка лишь выводила его на сильные эмоции, которые варьировались от желания разрыдаться после каждого занятия до потребности избить кого-нибудь предметом своих страданий.       Книги же помогали юноше уйти от реальности и даже почувствовать себя в безопасности. Конечно, безопасность эта была мнимой, но всякий раз, стоило ему погрузиться в мир, сотканный меж страниц тома, на душе становилось заметно легче. Потому основную часть досуга он проводил в библиотеке. Атмосфера здесь была приглушённой и умиротворяющей: в ней легко было затеряться среди высоких, величественных стеллажей, уходящих в полумрак под потолком. Это тихое, сокровенное время пререкание мог нарушить лишь мерный стук напольных часов, настойчиво напоминающий о сне, или же шаги вошедшего в помещение человека.       — Добрый вечер... Всё нормально. Ничего не произошло.       Разговоры с Освальдом всегда были краткими и малоинформативными. Между ними зияла целая пропасть. Лори поднялся со своего кресла, не выпуская книгу из рук. Вложив в неё закладку — обычную немного порванную бумажку — на последнюю прочитанную страницу, он немного неловко отошёл, чтобы вернуть том на его законное место.       Юноша не был из тех, кто тонко чувствует чужие эмоции; свои-то он и сам понимал с трудом, однако сейчас тот отчётливо видел, что Вандом не в духе. Он не задавал лишних вопросов. Работа опекуна никогда не затрагивалась в их беседах.       — А, вспомнил кое-что... Учитель по математике предложил поучаствовать в международной олимпиаде, однако с этим могут возникнуть некоторые... юридические трудности. Он попросил передать, что я преуспеваю в математике, поэтому, отправляя меня на олимпиаду такого уровня, я могу приобрести опыт или очень успешно её завершить.       Рассказывая о своих успехах, Лоуренс всегда отводил взгляд своих разноцветных. Вообще, поддерживать зрительный контакт с Освальдом было для него задачей не из лёгких. А уж попросить о чём-либо — и вовсе сложнейшим испытание. В доме Вандома действовал свод правил, нацеленный на безопасность. Одним из строжайших запретов были прогулки в позднее время, даже в пределах двора. Выходить за территорию Лори мог только в сопровождении, но чаще всего он просто избегал таких вылазок. Однако сегодня, поскольку у него не было возможности позаниматься на улице днём, он планировал отпроситься у Освальда на короткую прогулку с кем-то из слуг. Но, видя, в каком том настроении, тот всё же отказался от этой идеи. Вандом медленно кивнул, его взгляд скользнул по юноше, а затем, сложив перед собой руки, обратился к высоким стеллажам. Гигантские дубовые шкафы, потемневшие от времени, вздымались к самому потолку, словно стены древнего храма знаний. На их полках, выстроившись ровными шеренгами, стояли фолианты в потёртых кожаных переплётах; их корешки, украшенные изысканным золотым тиснением, мерцали в неровном свете массивной хрустальной люстры, подобно самоцветам в ларце алхимика. Воздух в комнате был густым и неподвижным, пропитанным терпким ароматом старой бумаги, воска и уходящих в прошлое столетий.       — ...Хорошо, молодец. Я организую, можешь не беспокоиться и готовиться в своём темпе.       Он повернул свой взгляд снова на Лори, смягчив нахмуренные брови. Его глаза, скрытые за стёклами очков, внимательно оглядели юношу. «Конечно... Между ними недост доверия, — пронеслось в голове. —это такая сложная штука - доверие». С тихим, почти неслышным вздохом мужчина перевёл взгляд на заоконную мглу и произнёс:       — Пойдём, пройдёмся. Думаю, свежий воздух пойдет тебе на пользу.       На удивление, блондин впервые сам предложил это. Вечер опускался на поместье тягуче и сладко, как стекающий мёд. Воздух был густ и влажен от аромата цветущего жасмина и горьковатой полыни, что теснилась по краям каменных дорожек. Где-то в гуще листве трещали редкие цикады, их монотонная, гипнотическая песня сливалась с тихим шепотом пальмовых ветвей.              Вандом шагнул на террасу из потемневшего песчаника, и его тень вытянулась по плитам — чёрная, неестественно усталая, будто недуг уже подточил его былую силу. Он на мгновение зажмурился: закат бил в глаза ослепительным маревом, заливая сад потоками золота и пурпура. Повсюду виднелись гранатовые деревья с алыми, словно капли крови, цветами. Фонтаны, облицованные бирюзовой мозаикой, струили воду зеленоватого оттенка — словно она была отравлена растёртыми изумрудами. Пряные грядки с розмарином, мятой и шафраном источали головокружительный, опьяняющий аромат. Медленно постукивая каблуками лакированных туфель, он зашагал по ухоженным дорожкам.       Лоуренс походил на дитя, впервые приведённое в ботанический сад, – он перемещался от одного растения к другому с тихим, благоговейным восхищением. Он знал здесь каждый куст, каждое дерево, каждый хрупкий цветок; мог без запинки назвать большинство из них на латыни, а иные – даже на древне эльфийском, чьи звуки казались шёпотом самого леса. Юноша обожал эти творения природы, и, проходя мимо, он, словно здороваясь со старыми друзьями: с почтительной осторожностью касался их листьев и лепестков кончиками пальцев. Со стороны он, наверное, выглядел абсолютно счастливым – одинокий светлый силуэт в погружающемся в сумерки волшебном царстве.       — Видел... новую книгу взял для чтения? Интересное произведение...       Он присел на каменную скамью в тени кипариса, поправляя складки сюртука.       — Читал её... Мне понравился один момент из неё: "Однажды мальчик подошёл к своей маме, держа в руках два яблока. Мама обрадовалась и обрадованно посмотрела на него. Затем мальчик надкусил оба яблока. Мама была в шоке и накричала на него, но потом мальчик протянул маме яблоко в правой руке и сказал — «Вот, держи. Это слаще.»"... Никогда не суди чьи-то поступки, не зная их намерений. Это помогло мне в некоторых делах в Закхрей... Но тебе тоже пригодится.       Лоуренс тут же приблизился и выражал максимум своего внимания. Он слушал сосредоточенно, по привычке слегка теребя прядь волос – непроизвольный жест смутного волнения. Они так редко говорили о чём-то, выходящем за рамки бытовых и учебных вопросов, что каждое такое слово казалось юноше драгоценным. Подсев к мужчине на скамью, юноша ответил непривычным для себя, более мягким и задушевным тоном:       — Я ещё не дочитал до этого момента, но это интересно... Спасибо за... совет.       Протянув руку, Освальд коснулся ветки граната, растущего рядом со скамьёй: его пальцы сжали древесину, и алые лепестки, словно капли крови, медленно осыпались на землю.       — Лори… — голос его звучал неожиданно мягко, подобно пеплу, остывающему после пожара. — Ты знаешь, в чём разница между ножом и мечом?       Освальд усмехнулся, но кашель снова прорвался наружу — на этот раз кровь осталась у него в горле, горькая, как полынь. Блондин разжал пальцы, и гранат качнулся, будто вздохнув.       Он вынул из кармана маленький складной нож: стальной, с изящной рукоятью из слоновой кости.       — Видишь этот клинок. Острый, заточенный до блеска. А в ноже ли зло?       Проводя пальцем по лезвию с задумчивым нахмуренным видом, он продолжил:       — Мы хлеб им нарезаем, но этим же ножом в безумстве гнева кровь людскую проливаем, зло исходит из сердца и оскверняет душу. Когда враг угрожает тебе лично, ты не должен терпеть, а если смерть угрожает нашим близким, то долг твой — взять в руки оружие и защитить. В итоге остаётся только инструмент... Я назвал свою организацию Захкрий, что в переводе означает меч.       Закрыв складной ножик и перекладывая его в небольшие руки Лоуренса, он добавил, и казалось, сама, душа его начала таять от любви.       — Меч не зло, Лори. Зло в руке, что сжимает рукоять. Но если твой клинок защищает семью, пусть даже останется в ножнах — ты всё равно Захкрий.       Кашель рванулся из груди внезапно. Блондин резко наклонился, сжав ладонь у рта.       — Ничего, — прошипел Освальд, пряча окровавленный шёлк перчатки. — Просто… пыль.       Поднимаясь с лавочки, чувствуя дрожь в теле и лёгкое потемнение в глазах, он выдохнул, потирая ладонью лицо, и пробормотал:       — Уже пора, пойдём. Не хочу, чтобы твое расписание сбилось.       Поправляя очки, он тут же положил ладонь на волосы Лори и слегка взъерошил их, а после поспешил обратно в поместье.              Тишина, навела на воспоминания...       Проходя внутрь и толкая скрипучую дверь, он входил в кузницу. Внутри было темно и холодно, хотя воздух ещё дрожал от остаточного жара горна и пах гарью и раскалённым металлом. Звуки молота, ударяющего по наковальне, были отдельным напоминанием в тишине.       За прилавком, сколоченным из грубых досок, ждал старик Рубин. Невысокого роста, как обычно сгорбленный над стойкой. Однако взгляд его был прикован к блондину, только что вошедшему в дверь.       — Какие люди... Давно ты не заходил…       Лицо старика было изрезано морщинами, но сейчас оно расплылось в теплой улыбке. Потирая короткую бороду, он смотрел на босса оценивающе. Его светло-серые, пронзительные глаза читали состояние вошедшего с первого взгляда. Наконец, старик нарушил тишину своим хриплым голосом, прозвучавшим, как скрипучая дверца.       — Выглядишь хуже.       Блондин, поправляя свои бледные, льняные волосы, подошёл и раздражённо хлопнул ладонями по прилавку.       — Да сука.. эта голубая блядь, опять мешает мне на чёртовом рынке. Сколько, ещё, олсун, можно? Вся эта мерзкая лесть, будто он святой. Что за... Сука, ещё эти предатели и грёбаная пыль…       Рубин с вздохом расслабил морщинистое лицо и, отходя, взял молот. Поставив его на прилавок перед лицом главы, он вызвал у Освальда невольное напряжение и ещё более нахмуренный взгляд.       — Вот она, твоя агрессия. Грубая, отвратительная. И ты думал, что я ударю тебя молотом? Тебя к этой мысли подтолкнула жажда крови. Что я, что другие люди — лишь зеркало, в котором отражается твоя злость. А скольких ты убил? На твоём пути вставало немало врагов, но пойми одно. Ты сам сделал их своими врагами.       Блондин тут же сжал кулаки и стукнул по прилавку:       — Бред!       Старик выдохнул, убирая молот, и монотонным голосом ответил:       — Твоя ненависть обращает всех вокруг против тебя.       Вандом замер. Казалось, его ударили под дых, пронзили ножом. Руки разжались. Лишь нахмурено поправил очки:       — И что мне прикажешь делать?.. Я не, не в том состоянии. Не в том сильном состоянии, чтобы… Старик перебил:       — Не в том состоянии, чтобы быть сильным? А что такое для тебя сила? Что такое сила? Я вот хотел стать сильным. Я думал, что становлюсь сильнее, но всего лишь укрывал песком то, что ранило меня. Свою вину, свою слабость. Я думал, что сила поможет мне скрыть их, но на самом деле я не сделал ни шагу вперёд. Я замкнулся и никогда ничем ни с кем не делился в своём сердце. Я обрёл убежище, где никто не мог меня найти... «Неужели я навсегда останусь один?» — подумал я в тот момент и понял:       «Я хочу жить». Хочу жить, а не существовать. Ты сильный, если живёшь, не существуешь, ни выживаешь. Понял?       Кашель пробил — резкий и болезненный. Прикрывая рот руками, Освальд согнулся. Старик огорчённо покивал головой и проговорил:       — Тебе со всем уже худо. Сходи к врачу, молодняк, ещё жить надо.       Блондин лишь нахмурился и огрызнулся:       — Это просто пыль. Не более...              Тиканье часов...              Огромная комната, словно пещера, поглощала свет редких лучей луны, пробивавшихся сквозь тяжёлые бархатные шторы. Мрак, густой и осязаемый, рождённый самой тишиной, обволакивал его, не позволяя вырваться из плена... тревоги. Делая вздох, блондин лежал на огромной кровати, укрытый шелками, но не чувствуя ни тепла, ни уюта. Замешкавшись и пытаясь устроиться поудобнее, он слушал... Тиканье часов, доносившееся из угла комнаты, казалось, раздавалось оглушительно громко, словно отсчитывало не время, а удары сердца, бьющегося в бешеном ритме. Каждая секунда, падая в эту звенящую тишину, эхом отдавалась в его сознании, напоминая о чём-то упущенном, о неизбежном. Тревога, подобно змее, медленно заползала под кожу, ледяными кольцами обвивая всё тело. Она сковывала движения, заглушала мысли, оставляя лишь тягостное предчувствие чего-то неминуемого. В этой темноте, среди роскоши и покоя, Вандом впервые чувствовал себя беззащитным и уязвимым как никогда...       — Чёрт...       Устало перевернувшись на бок и потирая ладонью лицо, он накрылся одеялом по шею. Атмосфера нагнеталась, словно перед грозой. Слыша начинающийся дождь, громко капающий и ударяющий по окну, он сжимался. Казалось, сама комната, с её молчаливыми стенами и призрачными тенями, дышит в унисон со страхом. Глаза, привыкшие к темноте, выхватывали из мрака смутные очертания предметов: резную спинку кровати, тяжёлые портьеры, пыльный канделябр. Все они казались чужими, враждебными, словно сговорившись против него самого в этом зловещем спектакле одиночества и страха. Нужно прожить эту ночь... До утра... Выжить.       Наверное, большинство подростков, особенно в возрасте Лоуренса, встречают слова родителей или опекунов стеной молчаливого отчуждения или открытого бунта. Этот переходный возраст, когда ты уже не дитя, но ещё и не взрослый, по уверению специалистов, почти не оставляет места для наставлений. Однако все эти теории разбивались о тихую, сосредоточенную фигуру юноши, который, лёжа в постели глубокой ночью, вновь и вновь прокручивал в голове сказанные Освальдом слова. Ощущение зла преследовало его всегда. Всё, что находилось за пределами сменяющихся, как декорации, тесных комнат, где им доводилось ночевать, виделось ему воплощённой угрозой.       Сам Кори никогда не говорил открыто о подстерегающей опасности, но младший брат всем своим нутром чувствовал исходившую от чуждого мира недобрую дрожь. Мир враждебно скалился на их маленький, беззащитный табор, лишённый даже призрачного подобия оружия. Ярче всего в памяти седовласого мальчика запечатлелось, как мучительно было болеть в одиночестве, без старшего брата рядом. Тот был таким ярким солнечным зайцем, что упустить его из виду было невозможно; исчезал он лишь тогда, когда сам того желал. Лори почти всегда плакал и дрожал от страха, когда Кори внезапно пропадал, но тот неизменно возвращался — и тогда его крепкие объятия смыкались, словно защитный кокон. В такие мгновения Лори слышал его сбивчивое, учащённое дыхание и тихие, успокаивающие обещания: всё обязательно наладится.       Настоящего ножа у них не было. Единственный, что имелся, сломался. Лори не помнил причин, но отчётливо видел, как Крис грустил по этому поводу, а Кори впадал в ярость. Ещё долго после того ему приходилось наблюдать, как рыжий брат вгрызался зубами в верёвки и разжёвывал твёрдую пищу, стараясь хоть как-то поделить ее на кусочки.       Однажды у того из рта потекла алая струйка, и вместе они отмывали её. Оказалось, Кори расколол зуб. Пока Крис суетился вокруг, тот просто превратил маленький осколок в подвеску и вручил Лори. «На, если что, отбиваться будешь им», — сказал тот. Этот крошечный кусочек едва ли мог оставить царапину, но в детской ладони он внушал незыблемое чувство безопасности.       Меча у них тоже не было. Однажды Лори проснулся от приглушённой борьбы. Кори сражался с мужчиной, вдвое превосходящим его габаритами. Тот был вооружён пистолетом, а его брат — лишь собственной ловкостью и удачей. Зажмурившись от страха, но оставив узкую щёлку между ресницами, Лори следил за схваткой. Брат лихо изворачивался от ударов, запрыгнул на стол и, сделав стремительный выпад, ударил коленом в лицо нападавшему. Они с грохотом рухнули на пол, и тут же прозвучал выстрел. Младший брат стремглав бросился к своей кровати и зарылся в одеяло с головой. Спустя несколько минут кто-то вошёл, ласково погладил этот дрожащий комок, а затем прилёг рядом, обняв его.       — Тебе холодно?       —Да.       —Потерпи ещё немного, я отнесу тебя в тёплое место.       «Тёплым местом» мог оказаться потрёпанный диван, колючее шерстяное одеяло или же вовсе новая, незнакомая комната. Это никогда не была больница, но стоило Кори пообещать, и Лори неизменно просыпался в тепле, чувствуя себя гораздо лучше. Он привык засыпать так, чтобы потом волшебным образом оказаться там, где будет хорошо, и вскоре к нему являлся брат — с горячей едой, лекарствами и ободряющим поцелуем в лоб. Ему ничуть не было страшно очнуться в незнакомых стенах. Лори твёрдо знал: даже будучи безоружными, его семья сумеет его защитить. Но в итоге он остался совершенно один. К тому времени Лоуренс уже почти отвык плакать, однако, даже идя на поправку, он разрывался от рыданий. Им овладевала паника — он не понимал, куда подевался Кори, а окружающие лишь молча суетились, вливая в него новые, незнакомые лекарства. Потом он впервые увидел Освальда. Его жёлтые, абсолютно нечитаемые глаза вселяли первобытный ужас. «Неужели я останусь с этим человеком?» — металась в панике мысль. Почему Акори, так яростно защищавший его, в итоге бросил, не сказав ни слова? Разве он не знал, как безгранично ему доверяли? Разве не чувствовал, как его младший брат угасает в разлуке? Вопросы множились, но Лоуренс так и не решался задать их вслух, а его брат не спешил давать ответы. Постепенно ненавидеть от этого молчания и пустоты, становилось проще, чем продолжать любить его.       Сжавшись в комок на огромной кровати, юноша беззвучно плакал. Он ненавидел эти воспоминания о детстве и том, как его предали. Выбросил за ненадобностью, зная, как тому будет невыносимо больно не видеть больше его огненных волос и не чувствовать твёрдых, заботливых рук. Последние четыре года он прожил фактически без него, лишь изредка встречаясь по прихоти брата, и больше никогда не чувствовал себя в безопасности. За высокими стенами, под надёжной охраной, в стабильной и предсказуемой жизни он так и не обрёл того самого тепла, которое когда-то ему обещал его Кори.