«Линия разлома»

      Глава: 9 «Линия разлома»       Дверь с грохотом распахнулась, звук моментально приковал к себе внимание каждого в зале. На пороге возник знакомый силуэт. Парень, сжимая один кулак, в котором смялась какая-то бумага, направился прямиком к Захарии, прежде чем что-либо вручить, обрушил на него сдавленную от бешенства тираду:       —Почему я тебя, блять, должен искать по всем твоим офисам, пока ты, рышеб ебанный, тут развлекается. Даёшь задание — сиди, ублюдок, на месте или хотя бы записочку напиши, где твой толстый зад носит, чтобы я, блять, к гадалке не обращался, тебя ища.       Акори, казалось, ни капли не изменился с их последней встречи. Резко сунув помятую бумагу блондину, наконец окинул взглядом помещение. Из-за его вторжения процесс отрывания пальцев замер, но этого мгновения хватило, чтобы, взглянув на двух измученных офицеров, Акори разразился грубым, раскатистым хохотом. Особенно его порадовал вид Демьяна.       —Бля, эти черти и с тобой познакомились? Во идиоты, я им дал все, чтобы они на Астат вышли, а они с тобой познакомились. Перепутать имя Крис и Освальд только, блять, такие туцрены, как они способны. Можно я вон тому разочек засажу? А то он ахуевший такой, ты бы знал.       Тот, на кого рыжий указал пальцем, казался ещё более ошеломлённым. Он в отчаянии перевёл взгляд на Вилсона, понимая, что адская боль не оставляет места осмыслению происходящего, и лейтенант, судя по всему, тоже не имел ни малейшего понятия, зачем Акори сюда припёрся.       Блондин нахмурился, цыкнул. Выравнивая помятую бумагу, которую рыжий так любезно вручил в руки и пробегаясь взглядом по написанному, ответил:       —Мне плевать. Делай всё в пределах разумного конечно, не хочу, чтобы мне пришлось после делать здесь ремонт.       — Хорошо-хорошо! Очень мило, что ты так высоко оценил моё желание втащить ублюдку.       Быстрыми, почти бесшумными шагами приблизился к скованному Фрейзеру и, задержавшись лишь на секунду для размаха, со всей силы ударил с правой ноги по голове. От резкого удара стул с грохотом опрокинулся набок. Офицер даже не успел открыть рот, чтобы попытаться начать диалог и хоть как-то смягчить ситуацию, как уже лежал на холодном бетонном полу. В ушах стоял оглушительный гул, и на мгновение ему показалось, что на этом «ответка» от наёмника и закончится. Но тот помнил об их первой встрече. Едва мужчина судорожно вдохнул воздух, сверху в грудь ему пришёлся ещё один удар — на этот раз ногой. Подошва кед Акори была лёгкой, что смягчило удар, но его хватило, чтобы зрение окончательно помутнело и поплыло. После падения офицер и так плохо видел комнату — неудобный ракурс направлял его взгляд лишь на полированные ботинки главы и на тёмную, почти чёрную лужу, медленно растущую на полу. Собственная кровь стекала по шее с разбитого уха, но он её не замечал. Его глаза, затуманенные болью, медленно перемещались от одного угла комнаты к другому.       Холодный пот мгновенно облепил кожу Вилсона. Глаза, и без того расширенные от страха, теперь горели безумным огнем. Он дернулся, пытаясь освободить руки от веревок, врезавшихся в запястья, но лишь сильнее ощутил их жесткий плен. В голове пульсировала одна мысль, словно назойливая муха, жужжащая прямо в ухо: «Палец… где мой палец?» Опустил взгляд туда, где должна была быть левая рука. Кровь. Много крови. Сочилась окрашивая пол в зловещий багряный цвет. Пальца не было. Просто обрубок, смотрящий в лицо своей внезапной, чудовищной утрате. Резкие слова блондина привели Миллера лёгкое сознание тут же поднял взгляд и произнёс, не желая всего этого. "Нет… нет… пожалуйста…" - прошептал Вилсон.       Вандом поднял взгляд. Холодный и сверлят своим безразличным взглядом офицера махнул рукой в сторону подчинённого и произнёс простое:       —Продолжай свою работу.       Наёмник невольно сжал в своих руках долото и поднос к следующему пальцу, замахнулся молотком и...                     —ДА У ТЕБЯ СО ВСЕМ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ НЕТ?!                     Резкая тишина...       Наёмник остановился в моменте. Не ожидал такого.       Слова, до этого сказанные бурной потоком, вдруг застыли. Вандом подался вперед, лишая лейтенанта личного пространства, вторгаясь, как непрошеный гость. Блондин раздражённо выдохнул встал ровно перед ним резко хлопнул руками по его запястьям удерживая, наклонился еще ближе, дыхания коснулось щёки. Голос был тихим, почти ласковым, но от этой зловещей мягкости по спине Миллера пробежались мурашки: —Да, во мне нет и капли. Думаешь, твоя маленькая вспышка эмоций даст тебе или ему хоть капли милосердия с моей стороны, с чего ты взял, что после этого ты достоин моей милости?       Вилсон стиснул челюсть и выплюнул слова, словно едки яд:       —Я? А ты кто? Ты кто такой чтобы вредить другим людям, зовёшь свою организацию мечом, а сам просто злодей, который держит меч не своими руками ранит и убивает других.       Логика(шок): «Ой дурак...»       Блондин замер. Зрачки расширились на мгновение. Слова, которые он так яростно бросал в лицо собеседнику, внезапно застряли в горле горьким комком. Ещё секунду назад был полон праведного гнева, выкрикивал обвинения, уверенный в своей правоте. А сейчас… сейчас его словно окатили ледяной водой. Правда, внезапно ударила под дых, выбивая весь воздух из лёгких. Не физическая боль, нет. Хуже. Осознание. Тяжёлое, давящее осознание собственной лжи, лицемерия, малодушия. Вандом замолчал. Глаза, горевшие праведным огнём, растеряли весь свой блеск, потускнели.       В груди зародилось нечто похожее на тошноту. Мерзкое, неприятное чувство, взгляд метнулся в сторону, избегая взгляд собеседника. В этом молчаливом взгляде он увидел бы отражение собственной низости, своего поражения. Лучше не видеть. Физически он ощутил, как его тело начинает неосознанно отстраняться. Сначала едва заметно лёгкий наклон головы, отводя взгляд. Затем медленный, почти незаметный шаг назад. Отступая назад сложа руки на груди и нервно постукивая пальцем по идеальной, дорогой ткани пиджака. Ответил:       —...Ладно, не плохо. Удивил.       Логика (двойной шок): «... Сука у меня тут процент вероятности с успехом не хватит, тебе блять повезло Вилсон.»       Блондин со стороны казался спокойным и потирая переносицу выдал.       —к черту. Закрой их в комнате, мне нужно подумать.       Блондин вскоре отошёл на своё место и, казалось, уже собирался покинуть помещение, как к нему приблизился Акори.       — Слушай, они оба — личности занимательные. Что думаешь насчёт того, чтобы они просто так тут без дела не валялись, а выполняли своё задание?       Говорил непривычно тихо для себя, но, понимая, что просто так на его предложение Освальд не согласится, взмахом пальца подозвал того ближе, попросив наклониться. После он прикрыл его ухо своей ладонью, чтобы слова не ушли дальше.       — Долго чесать языком не буду. Они нужны мне для устранения Криса. На удивление, у этих идиотов есть потенциал, и если я возьму их под свой контроль, то, возможно, получится прикрыть «Астат». Под свою ответственность беру, к тебе они больше не полезут, даже при собственном желании. Хотя… одному я желание уже отбил, а другому ты обрубил.       Предложение было заманчивым, даже несмотря на то, что исходило от Акори, — доверять ему было всё равно что играть в русскую рулетку. Однако эти двое давно миновали этап излишних интриг и в делах подобного рода могли положиться друг на друга — по крайней мере, у Освальда всегда находился надёжный рычаг давления на случай нарушения контракта. Слова Акори прозвучали словно гром среди ясного неба. Вандом на мгновение задумчиво отвёл голову в сторону, потирая подбородок:       —Ладно, но под твою ответственность. Проебутся они — получишь ты. Постарайся.       Наёмник, стоявший в стороне, заметил лёгкий взмах руки начальника и тут же, молча кивнув, начал отступать к выходу. И в этот хаос вошла она — тихая гавань среди бушующего моря. Миловидная старушка. Без единого слова, лишь с лёгким, понимающим вздохом, она приступила к работе. Наёмник, задержавшись, помог развязать офицеров. Миллер тут же инстинктивно схватился за палец, сжимая окровавленный обрубок мизинца, сквозь его пальцы сочилась алая влага. Бабушка бережно, но твёрдо освободила его руку и начала методично промывать рану. Её движения были выверены и точны, как у опытного хирурга, хотя в руках у неё были лишь бинты, вата и антисептик. Во взгляде читалось молчаливое сочувствие, облегчающее боль не хуже любого лекарства. Закончив с одним, она плавно перешла к другому. Демьяна, который едва держался на ногах, снова усадили на стул. Он сидел, безучастно опустив голову. Старушка осторожно приподняла его подбородок и внимательно, посмотрела ему в глаза. Её пальцы, тёплые и шершавые, нежно прощупали его виски, проверяя на наличие невидимых трещин. Молча кивнув себе под нос, она достала из своей бездонной сумки баночку с пахучей мазью и начала втирать её в кожу головы Демьяна. Её прикосновения были лёгкими, но уверенными, они разгоняли боль и по крупицам возвращали ясность мыслей.       Вилсон сидел, сжимая здоровой рукой забинтованный обрубок. Боль пульсировала огненными волнами, но странным образом притуплялась под слоем мази и этих спокойных, заботливых прикосновений. Он наблюдал, как старушка возится с Демьяном, и в его голове, привыкшей к постоянному хаосу, наступила редкая, почти шокирующая тишина.       Логика (тройной шок): «Статистика выживания в подобных ситуациях… не вычисляется. Это аномалия. Чудо.» Драма (шёпотом, со слезами облегчения): «Она пахнет ромашкой и чем-то домашним…       Как в детстве…»       Внушение (тихо, впервые без издёвки): «Возможно… не все монстры. Возможно, есть и ангелы в этом аду.»       Но за этой внезапной тишиной нарастало иное чувство. Не благодарность, а яростная, непоколебимая убеждённость.       «Нет, — пронеслось у него в голове с кристальной, холодной ясностью, заглушая все остальные голоса, — Это не чудо. Это руины… но… Откуда во мне столько трусости?.. Я же боюсь, до дрожи боюсь…»       Он сжал израненную руку, чувствуя, как по телу пробегает мелкая дрожь. Он видел это своими глазами: две реальности столкнулись в этом кабинете. Одна — где человека калечат за попытку восстановить справедливость, и другая — где его потом перевязывают, чтобы он мог дальше жить с этим увечьем. Абсурдный, циничный театр, где пытку и милосердие раздают одни и те же люди. Один и тот же человек.       Миллер посмотрел на свою искалеченную руку. Физическое, неоспоримое доказательство того, что… люди из мира криминала — зло.       Поднимая взгляд на Акори, он уже не чувствовал прежнего леденящего страха — лишь дрожь… дрожь чистого гнева. Когда старушка закончила, блондин просто махнул рукой, и офицеров вывели на улицу вместе с рыжим.       Логика (смирение): «… Этот день я отмечу как самый везучий в своей жизни.» Драма (####): «Да… Я в ахуе.»       Спотыкаясь о собственные ноги и похрамывая, держась за дрожащую, забинтованную руку, Миллер уставился взглядом на рыжего:       —.. Ну и? Что дальше?       Он был хмур, раздражён. Челюсти сжаты. Несмотря на милую заботу бабули, гнев не утих. Его злило, бесило, что ему приходится крутиться во всей этой бесчеловечной карусели.        Я вас до вашего отеля провожу… разговор есть, да и, судя по всему, вы такой чудесной парой, скорее всего, в ближайшую канаву упадете, даже не доползя до нужной улочки.       Сказано это было без тени сарказма, но и без какого-либо героизма или участия. Рыжий — не святой, и это понимали все, находившиеся в комнате. Ему явно было что-то нужно от офицеров, иначе он даже не попытался бы выторговать для них эту передышку. Без лишних слов он аккуратно перекинул руку Вилсона себе на плечо, создав живую опору, чтобы тот мог увереннее стоять, а в дальнейшем — идти, не спотыкаясь на каждом шагу. Их нелепый, измождённый отряд тронулся в сторону отеля. Акори шёл чуть впереди, временами замедляя шаг, словно обдумывая и взвешивая каждое будущее слово. Когда же он заговорил, то перешёл сразу к сути, без предисловий:       — У вас есть вся информация по Крису на данный момент, если не будете маяться хуйнёй, то с моими небольшими подачками справитесь. Однако, если ещё хоть раз полезете в Закхрий, даже с добрыми намерениями — вас живыми вообще никто больше не увидит и похоронят в закрытом гробе, если найдут останки. Вам очень крупно повезло, что никому сразу шею не скрутили, а дали вам пожить. Я думал, что тебе… — в этот момент взгляд его фиолетовых, колючего глаза сместился и упёрся в Вилсона, — …после твоих слов вовсе сразу несколько пальцев перерубят. Впервые вижу, чтобы с Освальдом так разговаривали без последствий… да и вообще, чтобы кто-то выбирался из такого… Ладно, хотя, в целом, знаю ещё одного человека, вы с ним тоже знакомы. Но вам всё равно крупно повезло, и надеюсь, вы больше не сунетесь куда не надо.       Параллельно с его речью Демьян продолжал хранить молчание. Уставшее от долгого дня солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо густыми, трепетными мазками розового, огненного оранжевого и нежной лаванды. Тёплый ветерок, несущий ароматы цветущего жасмина и уличной пыли, ласково касался кожи. Миллер, опираясь на плечо Демьяна, медленно брел по узким, извилистым улочкам. Его взгляд скользнул по спине рыжего:       —Ну… Наверное, я везучий. В любом случае, что именно ты хочешь?       Каждый шаг отзывался в его изувеченной руке тупой, пульсирующей болью. Внутренний гнев не утих, но и не кипел уже с прежней яростной силой. После своего вопроса он продолжил молча идти рядом с напарником, лишь изредка позволяя себе короткий, сдавленный вздох, выдававший всю глубину его страданий.       Улица, вилась между высокими глиняными домами, увешанными резными балконами и поблёкшими от времени расписными ставнями.       Драма (усмешка): «Да ты пиздец какой везучий, Вилсон.»       Небольшая группа уже приближалась к месту назначения. Для офицеров это означало долгожданную передышку.       — Пока заданий, определённых нет, точнее, я даже не знаю, что именно вам стоит показать, чтобы шестерёнки заработали. Ай, боже, не люблю это всё, обычно я сам исполняю задания, а не даю их.       Под конец своей реплики наёмник смешно фыркнул. Он был явно недоволен положением дел, но выражал это очень наигранно, из-за чего градус серьёзности в их диалоге автоматически понижался. Войдя в холл невзрачного отеля, компания дружно, почти в один голос, поздоровалась с хозяйкой заведения, слегка её напугав. Однако для неё подобное было не впервые, и она лишь молча кивнула, наблюдая, как гости проследуют наверх под непрерывный рассказ рыжего о том, что ему приблизительно от них понадобится.       — Скорее всего, вам даже стреляться не придётся. Просто сходим на парочку «предприятий», вы зафиксируете основные моменты и уже отталкиваясь от них сами разберётесь, как можно «Астат» прикрыть. Хотя всё будет не так просто, как кажется, возможно, вы даже не увидите Криса. Конечно, неплохо было бы его задержать или устранить…       Зайдя в номер Вилсона. Хозяина комнаты тут же, почти силой, усадил на кровать его напарник и заботливо вручил ему кружку с водой и две обезболивающие таблетки. За всё это время Демьян так и не выдавил из себя ни слова, ни громкого вздоха.       — …Думаю, можно поделить обязанности. Если мне пригодится помощь с поиском, то я буду полагаться на Вилсона, а, например, тяжёлую работку на Филиппа. Думаю, вы согласны, а даже если нет, то особого выбора у вас не имеется.       В этот момент в комнате застыла тягучая пауза. Взгляд тёмных, почти бездонных глаз Демьяна стал настойчивым и откровенно грозным, что лишь позабавило рыжего. Понял, что попал в точку.       — Кстати, Филипп, чего молчишь всё время? Мне казалось, ты лидер, прямо знаешь, глава в вашем дуэте, а всем рулит по боль…       Он не успел закончить, как в его сторону неожиданно и резко двинулся офицер. Акори мгновенно отпрянул к выходу и столь же резко выхватил пистолет, направив ствол в сторону приближающегося мужчины. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Относительно лёгкая атмосфера недавнего разговора мгновенно улетучилась, испарилась без следа.        Неуравновешенный, блять, когда тебе по голове втащил, последние мозги отбил.       Рыжий уже было развернулся, чтобы покинуть комнату, как Демьян всё с тем же каменным, непроницаемым видом впервые заговорил. Его тон не был ледяным, но в нём чувствовалась глубокая опустошённость.       —Если ты собрался подраться со мной, то делай это достойно, а не как трус, который сразу же хватается за пистолет.       Фиолетовые глаза наёмника сузились, а губы медленно расплылись в широкой улыбке. Бросив пистолет на пол, Акори вызывающе подмигнул и, словно пуля, вылетел из комнаты. В тот же миг за ним, безмолвной тенью, ринулся Демьян. По какой-то странной, почти животной причине они поняли друг друга без слов. Акори действительно знал столицу Великой Южной страны как свои пять пальцев. Он привёл своего невольного соперника к скоплению довольно низких, обшарпанных домишек их было множество, а плоские крыши служили пустынной ареной. Забравшись на одну из них, рыжий выждал, когда поднимется Филипп, и нанёс первую атаку — молниеносный удар ногой в голову. Офицер защитился, приняв удар на предплечье, и тут же попытался ответить рубящим ударом руки, но младший уже отскочил, ловко увеличивая дистанцию. Первое время их бой больше напоминал жестокую игру в догонялки. Оба пытались нанести удары, но парировали их либо блоком, либо ловким уходом с линии атаки. Последним приёмом по большей части промышлял Акори, из-за чего они пару раз, перепрыгивая с глухим стуком, сменяя крыши домов. Соперники постепенно уставали, выискивая момент, чтобы поймать друг друга на единственной ошибке.       Первым, кто всё же совершил роковую ошибку, стал наёмник. Собираясь, по всей видимости, нанести комбинацию — удар одной ногой с последующим закреплением второй, — он на долю секунды замедлился, что позволило Филиппу ловко зацепить его. Акори был явно удивлён такой неожиданности, но в следующий миг резко вывернулся из захвата и сам подсек противника. Потеряв равновесие не более чем на пару секунд, офицер получил мощный удар ногой в лицо, который едва не откинул его на край крыши. Так ошибка Акори привела к тому, что первый полноценный и сокрушительный удар нанёс именно он. Действия становились всё более интенсивными и раскрепощёнными, несмотря на накапливающуюся усталость. Теперь оба всё чаще пропускали атаки друг друга. У Филиппа обильно текла кровь из носа, а рыжий дышал прерывисто и хрипло — парочка метких ударов под дых давала о себе знать. Конец схватки был близок, и каждый думал лишь о том, как завершить её в свою пользу. Акори всё активнее провоцировал соперника на сильные, но бесполезные промахи, чтобы быстрее истощить его силы, а офицер методично пытался сбить того с ног, чтобы прижать к холодному бетону и хорошенько проучить за наглость. Один раз у него даже получилось: прижатый к поверхности парень отчаянно сопротивлялся, даже когда ему скрутили руки. Он яростно брыкался, и после первого удара по лицу, который чудом не выбил зубы, а лишь заставил захлебнуться кровью, в нём вспыхнула новая волна ярости — то ли отчаяние, то ли запредельная доза адреналина. Двумя ногами он сумел откинуть от себя нападавшего и метко зарядил в пах.       Но бесконечно ускользать в таком бою было невозможно. Филипп, уже привыкнув к постоянным уворотами противника, в какой-то момент рассчитал его манёвр. Когда парень в очередной раз извернулся от мощного удара, офицера удивило, что тот внезапно начал проваливаться вниз, теряя опору. Потребовалось меньше полсекунды, чтобы осознать: они на самом краю крыши. И ещё меньше времени — чтобы принять решение. Филипп молниеносно вцепился в майку почти повисшего в воздухе Акори, и оба застыли в немой немощи. Им понадобилось несколько секунд, чтобы осознать произошедшее, прежде чем офицер, напрягая каждую мышцу, подтянул к себе рыжего, вернув ему контроль и равновесие. Закат почти подошёл к концу. Они оба и не заметили, как большую часть этого прекрасного времени потратили на жестокую борьбу, и теперь им оставалось лишь наблюдать за последними всполохами угасающего дня. Рыжий, отдышавшись, сунул своему сопернику бинт и лейкопластырь, чтобы тот привёл в порядок разбитый нос, а сам сидел, восстанавливая дыхание. Первым всё же заговорил Филипп, его голос был хриплым, но спокойным:       —Ты очень хорошо дрался… это было интересно.       —Спасибо, ты тоже был неплох.       Парень ухмыльнулся, а темноволосый, видя эту улыбку, сдержанно фыркнул и ответил. Повисла неловкая, но уже не враждебная пауза. Им стоило обсудить многое, но никто не знал, с чего начать. Казалось, стоит произнести что-то не то — и хрупкое перемирие рухнет, но оба были внутренне готовы к разговору.       —Как ты догадался, что я и есть Филипп? Освальд… вроде так зовут… подсказал?       —Нет, как я понимаю, он сам до конца не был уверен. Мы вообще с ним насчёт тебя не говорили, я правда не знал, что вы к нему полезете! Серьёзно, даже для меня это идиотский поступок!       —Да ладно, сам наверняка облажался как-то, сам намекал… как ты обо мне всё же узнал?       До этого собеседники смотрели друг другу в глаза, теперь же фиолетовый взгляд Акори устремился в темнеющее небо. Судя по выражению его лица, он решал, как сказать правду. Почему-то ему искренне не хотелось лгать, поэтому он, тяжко вздохнув, ответил:       Крис. Он мне рассказал.       —Крис?       —Мы братья.       Филипп слегка нахмурил брови, но лишь кивнул, делая паузу. Это явно была не та тема, которую стоило развивать сейчас. Судя по внезапной замкнутости собеседника, вопрос касался чего-то глубоко личного, поэтому офицер решил сменить направление разговора.       —Ты ведь из восточной части Редресаля?       —Хах, как ты догадался?       —Да с востока все так же бой начинают. Убегают в местечко подальше от лишних глаз и начинается… Я там же родился.       —Земляки, выходит?       Они поболтали ещё несколько минут о традициях и нравах родного края, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом. Тогда Акори спохватился, что ему пора по заданиям, а Филипп вдруг нервно вспомнил о напарнике и, схватившись за голову, принялся сокрушаться, как он мог бросить того одного с раной. Глядя на эту картину, рыжий криво ухмыльнулся и произнёс:       —Пфф, понятно теперь, почему Освальд решил именно его тронуть. Близкие люди в нашем мире — это всегда слабость.       —У тебя ведь у самого есть близкий, поэтому знаешь?       —Да чё ты умный такой… ну да, но знаешь — даже у Освальда он есть.       Прежде чем Филипп успел спросить, кто же это, парнишка уже ловко соскользнул с края крыши и растворился в темноте. Видимо, у него и вправду были срочные дела, или же он просто не хотел отвечать. Вздохнув, офицер тоже спустился вниз и неспешно побрёл к отелю. Его ждал долгий и тяжёлый разговор.              

Постучавшись в дверь, он недолго ждал — напарник быстро впустил его.

      Положив на стол припасённые медикаменты, пачку сигарет и кое-какую сладость, Филипп набрал побольше воздуха, нервно сжимая и разжимая кулак, и предложил поговорить. И не только о том, что произошло в офисе Закхрия.       Демьян стоял у дальней стены, в самой тени комнаты. Боялся сейчас приближаться к Вилсону, хотя и понимал, что это совершенно нерационально. Ему отчаянно хотелось просто обнять напарника, почувствовать живую связь, но вина и стыд сковывали его тяжелыми кандалами, не давая даже поднять взгляд.       — Вил, я… я понимаю, что потерял твоё доверие, но выслушай меня, пожалуйста.       Голос его не дрожал, но в его ровной, натянутой как струна, интонации слышались отголоски внутренней бури. Офицер явно не был готов сейчас обнажать свою душу, но понимал — это необходимо. Сделав неуверенный шаг вперёд, он продолжил, глядя куда-то в пространство за спиной Вилсона.       — Будучи Филиппом, я потерял очень важных для себя людей… Они были не просто товарищами, а моей семьёй. И когда я потерял их всех, то пообещал себе, что никогда больше не буду нести ответственность ни за кого, кроме себя. Да и в полиции мне не доверяли, так что десять лет одиночных миссий мне только помогали существовать в гордом одиночестве, а потом меня поставили с тобой в пару. Ты мой первый напарник за всё время службы, и я правда не знаю, как правильно работать в дуэте… — в этот момент его голос всё же дрогнул, сорвавшись на хрипоту, но мужчина откашлялся, пытаясь вернуть себе твёрдость, — …поэтому творил всякую херь. Молчал, действовал в одиночку… Я сделал всё, чтобы ты пострадал, но я не хотел этого.       Демьян всё ещё не решался взглянуть на Вилсона, поэтому его взгляд был прикован к собственным рукам, которые слегка дрожали. Зрение слезилось и на секунду ему померещилось, что его ладони снова в крови. Но не в его собственной.       — …Меньше всего я хочу, чтобы ты пострадал. Я… жалею, что всё это произошло… мне больно смотреть на тебя, но не потому что ты стал уродлив из-за своих увечий — а потому что лишь я виноват в произошедшем…       Последние слова офицер выпалил на одном выдохе, будто вытаскивая из себя раскалённый осколок. Говорить о чувствах ему давалось невероятно тяжело, голос насильно предательски вибрировал, и ему казалось, что вот-вот сорвётся в немую истерику. Какой же стыд — рыдать перед напарником, будучи старше его и вдвое шире в плечах. Здоровый мужик, а ревёт, как телёнок.       — Ты имеешь полное право злиться на меня, не доверять мне и просто ненавидеть, но пожалуйста… позволь мне защитить тебя, я правда не подведу в следующий раз!.. Пожалуйста… больше всего я хочу, чтобы ты был в целости.       Голос напарника звучал приглушённо, словно доносился из-за толстого стекла. Каждое его слово падало в тишину комнаты тяжёлым, отточенным камнем. Вилсон слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменной маской, лишь едва заметно подрагивала       скула. Кровь проступала сквозь бинт, расползаясь багровым цветком по ткани. Миллер машинально потирал раненое место, чувствуя, как под пальцами пульсирует боль — ноющая, назойливая, постоянная. На самом деле, физическая боль сейчас была даже кстати. Она помогала сосредоточиться на простом, телесном, не давая мыслям окончательно расползтись хаотичным, ядовитым роем.       Драма (настороженность): «И что скажешь в итоге?» Внутренняя империя (гнев): «Он предатель! Чистый лжец.»       Но гнева он не испытывал. Было лишь глухое недоумение, лёгкая растерянность, смутное ощущение предательства — но не яростный гнев. Лейтенант знал, что сейчас, в этот решающий момент, важно не поддаться эмоциям. Важно остаться тем, кто всегда был рядом — надёжным плечом, непредвзятым слушателем, человеком, способным видеть картину целиком, даже сквозь пелену личной боли.       — …Мне стоило догадаться. Успокойся, я не злюсь и не виню тебя. Тут я виноват, что сам предложил безумную идею. Не нужно защищать меня, словно я ребёнок. Я понимаю тебя… У каждого из нас свои… причуды. Выдохни, не бойся, в рапорт не напишу.       С трудом выдавив из себя что-то, похожее на улыбку, офицер замолчал, давая тишине сделать свою работу.       Ожидалось, что Вилсон попросту выгонит его из комнаты или ответит грубо, с холодной яростью. В конце концов, он действительно утаил нечто крайне важное, и можно было сказать, что фактически предал доверие, скрывая своё прошлое. Демьян морально был готов даже к полному разрыву их сотрудничества, ведь лейтенант имел полное право прекратить этот союз, отправив рапорт с жалобой на напарника. Однако простые, спокойные слова принятия оказались сильнее любого удара. Услышав их, мужчина на секунду замер, не веря собственным ушам, а затем на его лице, обычно суровом и замкнутом, расцвела мягкая, но невероятно искренняя улыбка. Весь мир не перевернулся в одночасье, но эти слова отозвались внутри необычайным, тёплым облегчением, таким контрастным после той бури отчаяния, к которой он готовился. Сдержав детский, почти рефлекторный порыв обнять Вилсона, он тихо, едва слышно прошептал:       —…Спасибо. Ты первый, кому я это рассказал.       Офицер всё ещё отводил взгляд, не в силах встретиться с глазами напарника. Этот разговор казался ему куда более интимным, чем любая физическая близость. Но, собравшись с духом, он подошёл к столу, где лежали лекарства. Взяв обезболивающее, свежие бинты и антисептик, мужчина присел рядом и уже более спокойным, почти бытовым тоном произнёс:       —Давай позаботимся о твоей руке как следует. Сегодня был тяжёлый день, нужно отдохнуть.       Старая повязка прилипла к ране, и даже малейшее прикосновение отзывалось резкой, саднящей болью. Демьян, заметив, как дёрнулось лицо Миллера, замедлил свои движения, действуя с предельной осторожностью. Грязная ткань наконец поддалась, и он отложил её в сторону. Под ней виднелась рана багровая, воспалённая, лишь отдалённо напоминавшая о былой форме мизинца. Вилсон отвернулся, не в силах смотреть на это искалеченное свидетельство собственной уязвимости. Демьян, не говоря ни слова, обработал рану настойкой, терпкий, резкий запах которой мгновенно заполнил всё пространство комнаты. Затем он достал чистую, мягкую ткань, ловко сложил её в несколько слоёв и бережно приложил к повреждённому месту. В тот же момент…                                                                                                                Врач с мягкой улыбкой, аккуратно приподнял дрожащую ручонку мальчика. На месте содранной ладони красовалась свежая ссадина, окружённая алым воспалённым ободком. Лекарь достал ватный тампон, пропитанный антисептиком, и бережно, почти невесомо обработал рану. Закончив, он легко потрепал мальчика по щеке. «Вот и всё, храбрец! — сказал он с той же улыбкой. — Теперь можешь бегать и играть, но осторожно!» У одного из высоких окон кабинета стоял Вандом. Его силуэт, вытянувшийся в прямую, напряжённую линию, выдавал глубинное внутреннее беспокойство. Нахмуренные брови отбрасывали тень на переносицу, а глубокие морщины залегли у уголков сжатого рта. Он хмуро, невидящим взглядом смотрел в окно, в рассеянный свет пасмурного дня.       — Отлично, вы свободны, мистер Джек.       Лекарь кивнул, собирая свои инструменты, и окинул помещение быстрым, оценивающим взглядом. Библиотечный офис был царством строгого порядка и почти монастырской тишины, нарушаемой лишь мерным тиканьем старинных часов на стене. Планировка была простой и сугубо функциональной: вдоль стен тянулись высокие, до самого потолка, стеллажи, уставленные книгами в потертых кожаных переплётах. В центре комнаты стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами, счетами и пожелтевшими каталожными карточками. А на нём же, словно незваный гость из другого, более простого мира, ютился крошечный столик для шахмат. Расставленные фигуры застыли посреди незаконченной партии, будто терпеливо ожидая возвращения игроков, застигнутых внезапными делами.       — Тебе стоило быть аккуратней. Итак… продолжим нашу прошлую партию?       Звучало это как спокойное приглашение. Однако глава Закхрия не ждал согласия, тут же повернувшись и заняв место за шахматным столиком. Расставляя фигуры по привычным местам, он взмахнул ладонью, приглашая Лори сесть, напротив.       Поправляя складки своего безупречного пиджака, он слегка кашлянул — горло внезапно пересохло. Лори без слов принял приглашение, опускаясь в кресло, напротив.       Игра началась. Освальд как всегда, играл агрессивно, навязывая свой жёсткий темп, стремясь к быстрому и безоговорочному преимуществу. Он надвигался стеной пешек, давил ладьями, пытаясь сокрушить оборону юноши одним напором. Но мальчик не паниковал. Он отвечал на атаки с удивительным, почти неестественным спокойствием. Его фигуры двигались плавно, почти незаметно хитроумная сеть защиты. Постепенно, ход за ходом, Лори переводил игру в более спокойную, глубоко стратегическую фазу, затягивая противника в свои расставленные силки.       — Лори… — внезапно, нарушая тишину, заговорил Освальд, не отрывая глаз от доски. — Можешь пообещать мне кое-что?… Не иди по моему пути. Жалко это признавать, но я ничего не добился, лишь нажил себе врагов. Я не женат. У меня нет друзей, лишь меч… Почти всю свою жизнь я посвятил Закхрии. Когда-то давно я считал себя неуязвимым. Это было… здоровское чувство. Но сейчас я почти старик, у которого ничего нет. Старик, который смотрит на тебя…       Лоуренс завис на пару секунд, сглатывая неожиданно подступивший к горлу комок. Это резкое, проникнутое глубокой меланхолией признание сбило весь его настрой.       —Я… — он не был уверен, что имеет право что-либо обещать, но, сглотнув, всё же произнёс более твёрдо: — обещаю, что не пойду по нему.       В решающий момент, когда Освальд был уже почти уверен в победе, Лори сделал свой ход. После этого в кабинете воцарилась абсолютная тишина. Ферзь, внезапно навис над одиноким королём Освальда. Шах и мат. По лицу главы Закхрия пробежала лёгкая тень. Он долго, пристально смотрел на доску, мысленно перебирая возможные ответы, но ловушка захлопнулась окончательно. Выхода не было.       Тишину нарушало лишь размеренное тиканье часов. Освальд медленно откинулся на спинку кресла, лицо стало каменным и непроницаемым. Он проиграл. Не просто шахматную партию, но, возможно, что-то гораздо большее.       —…Молодец, — наконец произнёс он тихо, и в этом слове звучала странная смесь горечи, усталости и смутного уважения.       Подняв взгляд на Освальда, юноша улыбнулся, смущённый и обрадованный его похвалой.       —Спасибо… помню, как-то поставил детский мат Кори… он был в куда большем негодовании, но тоже был мною доволен…       Слегка хихикнув, Лори тут же опустил уголки губ, осознав, о чём только что рассказал. Это было… довольно сокровенно для него. Годом ранее он и представить не мог, что поделится таким воспоминанием. Не от смелости, нет — скорее от неожиданного расслабления, которое принесла эта странная, доверительная атмосфера.       —Однако… я могу не согласиться с тем, о чём ты попросил. Я выполню обещание, но разве у вас вовсе ничего нет? Деньги, уважение, даже этот дом и… вас же всегда окружают люди. Думаю, кому-то вы наверняка близки больше, чем… наверное, нужно.       Каждый размеренный тик старых часов отдавался в пустом кабинете приглушённым, но чётким эхом, отмеряя мгновения этой странной исповеди. Вандом смягчил свой обычно стальной взгляд, глядя на… сына. Голос его дрогнул, и сухой, надрывный кашель пробил напряжённую грудь. Прикрыв рот ладонью, он выдохнул, и его хриплый, томный голос вновь нарушил мимолётную тишину.       — Деньги, власть, уважение… Ничего не значат в сравнении с тем, что я потерял. Это бессмысленно. Я упустил момент. Осознал это только сейчас. Теперь у меня есть ты, и это… единственное, что меня действительно волнует…       Голос снова дрогнул, звуча тихо, почти шёпотом. Освальд пытался сосредоточиться на смысле слов, но внимание ускользало, цепляясь за неприятную, ледяную зыбь, что пробиралась сквозь всё его тело. Он внезапно почувствовал, как его собственные пальцы, лежащие на коленях, мелко задрожали, предательски выдавая хлипкое здоровье, которое он так старательно скрывал все эти годы. Эта дрожь была отголоском тех самых слов, сказанных давно в ином месте и при иных обстоятельствах…              Ночь укутала задний дворик кузницы в тёмный, почти осязаемый бархат. Робкие звёзды едва пробивались сквозь пелену поднимающегося дыма и городскую завесу. Железные инструменты, сваленные в углу бесформенными глыбами. Воздух был густым от запаха остывающего угля и раскалённого металла и ароматом белых лилий. Освальд стоял посреди этого двора молча, запрокинув голову к небу. Его взгляд блуждал по звёздному полотну. Рядом, в старом, скрипучем плетёном кресле, сидел Рубин, старый мастер. Вандом уже собрался нарушить молчание, поделиться с Рубином своими смутными мыслями, но внезапно старик, не отрывая усталого взгляда от потрёпанной земли под ногами, резко, почти грубо перебил его:       — Тебе не кажется, что даже небеса не хотят, чтобы ты продолжал сражаться? Открой же наконец-то глаза, парень. Ты всегда полагался только на свои окровавленные руки. Выбрось свой меч.       Блондин тут же резко повернулся к нему и переспросил, голос прозвучал хмуро и глухо:       —Выбросить свой меч?.. Но… мой меч… это всё, что у меня есть.       Старик тяжело поднялся с кресла, подошёл и ободряюще, по-отцовски похлопал Вандома по спине.       —Освальд, не пора ли жить по-другому? Меч должен быть вложен в ножны. У тебя же есть тот, кем ты дорожишь. Продолжай свой путь с ним, иначе… иначе всё это закончится для тебя одной лишь болью.              Усталость навалилась на Освальда здесь и сейчас. Медленно откинулся на высокую спинку кожаного кресла, позволив телу наконец принять хоть какое-то подобие покоя. И в этот момент пришло не горькое смирение, а тихая, странно спокойная уверенность в неизбежности. «Почему я это вспомнил именно сейчас?»       — …Но теперь, — продолжил он, уже обращаясь к Лори, и в его голосе появилась новая, твёрдая нота, — что действительно меня волнует — это ты. Мне не нужно больше сражаться в одиночку. Я прошёл через всю эту спираль смертей и убийств. Теперь… теперь у меня есть ради чего жить.       Блондин криво, почти неловко улыбнулся, ему было непривычно так откровенно показывать себя, выворачивать душу наружу. Щелчок маятника часов прозвучал особенно громко и вдруг замер в воздухе.       Это был их первый по-настоящему сокровенный разговор. Взаимоотношения опекуна и опекаемого никогда прежде не достигали такой теплоты, чтобы говорить о личном, да и просто делиться насущным. Лишь в последнее время между ними что-то неуловимо изменилось, и эти перемены, почти незаметные со стороны, наполняли тихой радостью.       Слова Освальда показались Лори до боли знакомыми и тронули что-то глубоко внутри. В памяти всплыло одно воспоминание, к которому он не знал, как относиться. Юноша поджал губы и сжал кулаки. Ему уже говорили нечто подобное, и исход тогда был… — Освальд, ты… ты же не оставишь меня, если у тебя есть ради чего жить?       Взгляд его разноцветных глаз поднялся. Они слегка блестели во влажном полумраке, выдавая скрытую слабость. Но выражение лица было предельно искренним, даже отчаянным, хотя он всё ещё пытался это скрыть. В этот миг Лори казался не по годам маленьким и беззащитным, будто всё его внутреннее беспокойство обнажилось наружу. Впервые он по собственной воле показал себя таким уязвимым.       —…Извини, — тихо добавил он, словно уже сожалея о заданном вопросе.       Освальд неловко отодвинулся в кресле. Скрип старой деревянной опоры гулким эхом разнёсся по безмолвному кабинету. Ноги подрагивали, когда он поднимался. Каждый шаг в сторону Лори давался с неожиданным усилием. Вандом не умел выражать свои чувства. Они всегда казались ему чем-то хрупким и опасным, готовые в любой момент поранить. Наконец он оказался рядом. Остановился, не зная, что сказать, как поступить. Его взгляд скользнул по склонённой фигуре Лори. Блондин медленно, почти церемонно опустился на колени рядом с креслом сына, устремив взгляд на его бледные, тонкие пальцы, лежащие на коленях. Не помнил, когда в последний раз видел его так близко, без привычной дистанции. Внезапный страх сковал его движения, но что-то более сильное, более глубокое любовь пересилило его.       Робко, почти нерешительно, он протянул руку и коснулся плеча юноши, с трудом проглотив подступивший комок. Слов не было. Просто подчиняясь внезапному, непреодолимому порыву, он притянул Лори к себе и обнял. Крепко, почти отчаянно, словно боялся, что тот вот сейчас рассыплется в прах или исчезнет, как мираж.       —…Я буду рядом с тобой. Лори, ты для меня не просто ребёнок, ты для меня — сын. Я постараюсь ради тебя… Обещаю.                            ————————————————————————————————————       Ryzheb (Рыш-еб): «Сука»— для того, кто проявил крайнюю подлость или предательство в данный момент, либо является воплощением такого качества. Ryz– Сука/кобель (низменное животное), Heb – усиливающий суффикс оскорбления.              Tutsren (Туц-рен): «Дурак/идиот»— для того, чья глупость является не ситуативной, а постоянной, органической и вызывающей презрение. Tut– Пустота/бессмысленный звук (тук), Ren – Сущность/природа.