Часть 9 - Тлеет и цветёт

Человек, овладевший техникой огня, становился готовым к любым испытаниям повседневной жизни. Первое пламя, которое он сумел подчинить, становилось его инициацией во взрослость. Но что значит быть взрослым для Учиха? Жгучие волдыри вокруг губ — теперь только его забота. Поэтому он должен постараться больше не обжигаться. Отныне костёр, который согреет его в холодную ночь и приготовит еду, он разжигает сам. Если в доме темно — значит, все ждут его прихода. Если он видит перед собой врага, тот должен быть испепелён до обугленного следа. В применении к навыкам Учихи Саске существует множество задач, и ещё с десяток найдётся. Но самое неприятное из них — разжечь погребальный костёр для людей, которых он знал. Саске вывел всех пленников наружу, а тело Чино осторожно перекинул через плечо и тоже вынес на свет. На её теле парень не нашёл никаких следов насильственной смерти. Люди не знали, что с ней произошло: кто-то говорил, что она лежала мёртвой ещё с того момента, как они сами оказались в плену; другие вспоминали, что видели её живой, но очень слабой. Она пролежала в лихорадке, почти не ела и вскоре испустила дух. Это случилось несколько дней назад. Он молча кивал, выслушивая пленников. Затем попросил никого не расходиться, пока не прибудут шиноби Конохи и Страны Рек, на чьей территории они сейчас находились. Отправив письма в обе деревни шиноби, Саске направился в лес. Чтобы провести похороны взрослого человека, требовалось уложить и порубить на дрова два крупных кипариса или кедра. В случае Чино, которую он когда-то перепутал с маленькой девочкой, решил, что будет достаточно одного дерева. Он снял с себя плащ, пустил чакру по лезвию меча, делая его острее, и одним взмахом срубил дерево. Оно рухнуло перед ним тяжёлой массой, подняв в воздух облако пыли и хвои. Пока он рубил дрова и по охапке относил их ближе к красным воротам тории, тело начинало чесаться от пота и грязи, а спина ныла и отнималась. Но усталость тела всё равно была лучше мыслей о том, что вскоре ему придётся сжечь тело Чино. Поэтому он особо не торопился заканчивать с дровами. К восьми утра Саске уже сложил погребальный костёр. Он уложил на него Чино, завернув в ту же ткань, в которой нашёл её, и, не выжидая ни секунды, выдохнул в костёр техникой огня. Огонь быстро взял сухие ветки, и вскоре языки пламени поднялись высоко, сопровождаясь чёрным дымом, а воздух наполнился запахом горящей плоти.  Если бы кто-то увидел Учиху со стороны — как он долго стоит перед горящим костром, подняв перед собой ладонь в молитвенном жесте, — он бы подумал, что молодой парень был очень набожным и смиренным. На самом деле его мысли всё время возвращались к нагревающемуся от костра мизинцу и боковой стороне ладони. Он даже не пытался представить перед собой Кого-то, к кому можно было бы обратиться с просьбой. Он изучал тонкие линии на кончиках пальцев, грязь под ногтями, ощущение натяжения сухожилий, пока долго стоял с поднятой рукой перед костром, и думал только о том, что стоит помыть руку, а не о том, что можно было бы попросить для Чино.   Но надо было хоть что-то сказать, поэтому Саске посмотрел на уже тлеющий костёр и произнёс то, что обычно говорил: — Спи спокойно. Закончив с ритуалом, парень вспомнил, что должен написать ещё одно письмо. Он вытащил из сумки свиток и кисть и вывел первую строку: «Для Аяширо Эн», — и запнулся. Поднялся холодный осенний ветер; листья сорвались с деревьев и смешались в чёрном дыму. С чем бы он сравнил жизнь в этом мире? Люди — как листья на деревьях. Весной они раскрываются из почек зелёными побегами, летом греются под солнцем, осенью в последний раз радуют глаз, вспыхивая алым, прежде чем их похоронит тяжёлый снег. Если не повезёт, кого-то раньше времени вырывает ветром вместе со стеблем, и тогда он либо тонет в чужом пруду, либо сгорает в чьём-то костре. Его старое упрямство и неподчинение судьбе шептали ему, что он поймал бы каждый лист и вернул бы их обратно деревьям. Тогда ему не пришлось бы сейчас мучиться над письмом, выдавливая из себя каждое слово, будто он писал его самому себе.   Подобрать слова утешения для родителя, потерявшего ребёнка, оказалось куда сложнее, чем провести похороны. Саске долго смотрел на пустой лист, пока чернила не начали капать с кисти, оставляя на бумаге тёмные, бессмысленные пятна. Дни, проведённые в храмах, так и не смогли внушить ему мысль о том, что мир последователен — и потому вовсе не обязан быть справедливым. Саске сложил свиток обратно, так и не написав ничего. Он поспешил назад, в Скрытую деревню Травы. По его расчётам, если бежать без передышки, до больницы он доберётся ещё до заката. Если сегодня он получит ещё одну плохую новость, то ему будет стыдно смотреть Сакуре в глаза... и кедры, растущие ради него в этом лесу, не простоят до следующей весны.

***

Дежурная медсестра сидела за высокой стойкой регистратуры, лениво подпирая щёку ладонью и поглядывая на часы над дверью. До конца смены оставалось десять минут. В коридорах стояла привычная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными шагами и шелестом бумаг. Она зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. И в этот самый момент снаружи прогремел оглушительный грохот. Звук был такой силы, что дрогнули стёкла. Девушка поднялась с места, и вместе с другими медсёстрами бросилась к окну. На улице прямо на глазах огромный сгусток фиолетовой чакры медленно рассеивался, и сквозь эту дымку к зданию приближался молодой высокий брюнет, одетый во всё чёрное. Двери приёмного отделения распахнулись с резким ударом. Девушки на регистратуре замерли и почти одновременно ахнули — то ли от той холодной, тяжёлой ауры, с которой он ворвался в больницу, то ли от того, насколько этот незнакомец был поразительно красив. Саске быстрыми шагами подошёл к медсестре, которая всё это время смотрела на него широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом. Позади неё он заметил и остальных: кто-то откровенно не сводил с него взгляда, забыв о приличиях, кто-то поспешно перебирал бумаги, имитируя бурную деятельность, но всё равно украдкой смотрел в его сторону. — Вчера к вам поступила пациентка. Учиха Сакура. Его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой. Две медсестры склонились друг к другу и что-то прошептали, после чего на их лицах появились короткие, смущённые улыбки. — А? А… сейчас. Подождите секунду, я проверю… — девушка торопливо перевела взгляд на журнал и начала листать страницы. — Такой пациентки… у нас нет. Саске на мгновение замешкался, и только потом до него дошло: Сакура всё ещё не получила из Конохи свои документы с новой фамилией. — Харуно. Проверьте Харуно Сакуру. Медсестра покраснела под его пристальным взглядом и поспешно опустила глаза в журнал, избегая смотреть на него снова. — Так… Харуно… Сакура… Да, она здесь. В отделении патологии беременности. — В её глазах на секунду мелькнуло лёгкое разочарование, и она чуть прикусила губу. — Пожалуйста, заполните анкету для посетителя. За её спиной медсёстры закатили глаза и разошлись по своим местам, потеряв к нему интерес. — В какой она палате? — спросил Саске. — В 305-й, на третьем этаже… — начала объяснять девушка. — Ой, подождите! Саске уже развернулся и направился к коридору. Найдя указатель на лестницу, он вошёл внутрь и начал подниматься вверх, перешагивая через три-четыре ступени за раз, и очень быстро оказался на нужном этаже. Перед ним тянулся длинный коридор с множеством дверей по обе стороны. Палаты с номерами от 301 до 318 располагались слева. Он замедлил шаг, стараясь не нарушать тишину. В воздухе стоял тот особый больничный покой, который не хочется тревожить лишним звуком. В коридоре слышались лишь его собственные шаги, но даже они терялись на фоне глухого, тяжёлого стука сердца, отдающегося где-то в груди и висках.  Наконец он увидел нужную цифру над дверью. Всю дорогу сюда он готовил себя к худшему, прокручивал в голове возможные исходы, убеждал себя быть готовым ко всему — от этого мышцы налились тяжестью, свело затылок, по задней стороне шеи тянулась тупая ноющая боль. — Саске-кун?.. Это ты? Голос Сакуры прозвучал чуть приглушённо сквозь дверь, и он вслушался в интонацию, с которой было произнесено его имя. Всё обошлось? Или нет? Ненавидит ли она его? Винит? Или, как всегда, прячет своё разочарование и боль за мягкостью, продиктованной слишком большой любовью к нему? Он прочистил горло и отворил дверь. — Да, я.  Палата была одноместной, с большими окнами, за которыми виднелись закатное небо и красные кроны клёнов. Мягкий свет ложился на белые стены и простыни, и это спокойствие слишком резко контрастировало с тем, что происходило внутри Саске. Сакура полулежала на кровати, опираясь на подушки. Рядом стояла женщина-врач и что-то сосредоточенно записывала в папке. Саске осторожно вошёл в палату. Его взгляд сразу скользнул к Сакуре, затем к врачу. Он пытался уловить по их лицам хотя бы намёк на то, что сейчас услышит. Обе выглядели спокойными. Он выдохнул, но почти сразу снова напрягся. Перед ним были два врача, а лица людей этой профессии редко выдают правду, особенно если речь идёт о чём-то серьёзном. — Это ваш муж? — спросила врач, обращаясь к Сакуре. Та кивнула, и он кивнул одновременно с ней. Почему она не обратилась к нему как к отцу ребёнка? Он что, больше не отец? От этого вывода, между его рёбер заныло, сердце заколотилось сильнее.  — Мы сразу поняли, что это вы пришли. Стёкла снова задрожали, как в прошлый раз, когда вы принесли сюда свою жену. Итак… — сказала врач и снова уткнулась в папку. Пока она перелистывала страницы, Сакура посмотрела на него. — Как миссия? — с тревогой спросила она. — Всё решено, — коротко ответил Саске, почти перебивая. — Как ты? Он уже начинал злиться. Сосредоточиться становилось всё труднее — ни на лице Сакуры, ни на выражении врача. Тишина палаты, оранжевый отблеск заката на стенах — всё это раздражало. Даже мелькнула мысль активировать Риннеган и самому проверить чакру в её животе. Но сейчас он неимоверно, до болезненного холода внутри, боялся это сделать. Лучше пусть скажет сама. Неужели сейчас нужно говорить о миссии? Почему она просто не скажет, что происходит? — Итак… — выдохнула врач. — Есть гипертонус. Признаков отслойки нет, но лучше полежать. Ранее были тянущие боли, сейчас ничего не беспокоит, верно? Мы назначили вашей жене покой и наблюдение. Просто гора слов полилась на него, из которых Саске не мог уловить общего смысла. Он растерянно перевёл взгляд с врача на Сакуру и обратно, чуть приподняв брови, ожидая, что кто-нибудь из них просто даст ему короткий ответ: всё хорошо или нет? — Ч… что? Первой его замешательство заметила Сакура. Она наконец улыбнулась и заговорила: — Всё обошлось, Саске-кун. Мы в порядке. Мне нужно просто отдохнуть пару дней, и нас выпишут. Его громкий, облегчённый выдох наполнил палату. Он слегка пошатнулся и опустил голову. Напряжение в плечах постепенно ослабло, и он провёл пальцами между бровей. Только сейчас он почувствовал усталость во всём теле: ноги ныли после нескольких дней непрерывных перемещений между странами, чакры почти не осталось из-за того, что он часами держал полную форму Сусаноо, чтобы ускорить путь. Но эта усталость была приятной. Всё в порядке. Теперь всё в порядке. Только зачем нужно было так тянуть с ответом? — Саске-кун… — мягкий голос Сакуры больше не вводил его в ступор, а, как прежде, ласкал слух. — Мм? — он поднял голову и посмотрел на неё. — У меня для тебя есть ещё одна хорошая новость. Подойди сюда. Он приблизился к ней, и Сакура мягко взяла его руку, положив себе на живот. Она протянула ему длинный, слегка изогнутый глянцевый снимок с чёрно-белыми пятнами. — Я была права, — тихо сказала она, и в уголках её зелёных глаз собрались слёзы. — У нас будет девочка. Саске сглотнул и посмотрел на бумагу, пытаясь понять, что именно ему показывают. Разум, как всегда, запаздывал, но тело поняло раньше — рука заметно дрожала, когда он вытащил её из-под ладони Сакуры и потянулся к глянцевой полоске. Он снова громко выдохнул, несколько раз моргнул и прикусил изнутри щёку, всматриваясь в изображение: на чёрном фоне виднелся маленький серый неровный сгусток, по форме напоминавший цифру девять. Он наконец взглянул Риннеганом на её живот: чакра Сакуры всё так же окружала другую, в самом центре — небольшую, но горящую ровным светом.  Затем он снова посмотрел на снимок. За этим маленьким комочком он наблюдал все это время? Вот она… причина всему?  Причина, почему он иногда не спал до самого утра, заворожённо следя за тем, как свет внутри неё постепенно увеличивается с каждой неделей — от размера семечка до небольшого помидора? Причина стать лучше человеком, чем вчера? И всё равно до конца не осознавать, что он и она стали началом новой жизни. Поэтому и в словах, и в мыслях Саске никак не мог определиться с местоимением для ребёнка, блуждая между он, она и оно.  Как же, оказывается, всё воспринималось не до конца осознанно и как-то поверхностно, пока ему не вручили первый снимок его дочери. Тяжёлое биение между рёбрами сменилось новым чувством — тонким, почти щекочущим, но уходящим куда глубже. — Скажите что-нибудь своей жене. Вы такой неразговорчивый молодой человек, — с лёгкой усмешкой произнесла врач, будто пытаясь разрядить обстановку.  В ответ раздалось тихое хихиканье Сакуры сквозь плач — только она понимала, что не стоит ожидать от него сейчас каких-то сентиментальных слов.  — Я сейчас, — быстро сказал Саске, чтобы скрыть сломавшийся голос, и быстрым шагом вышел из палаты. Прямо за дверью он едва не налетел на медсестру из регистратуры, похоже, она искала его, чтобы заставить его заполнить анкету. — Извините, вы можете… Не дослушав, Саске быстро обошёл её и направился дальше. Когда он поднимался на этаж, то заметил, что между палатами 301 и 302 находится мужской туалет. Длина одной палаты — около пяти метров. Значит, от 305-й до 301-й — примерно двадцать пять. Средняя скорость шага — полтора метра в секунду. Обычному человеку понадобилось бы около семнадцати секунд, чтобы пройти это расстояние. Но он сможет преодолеть коридор за три — раньше, чем слёзы успеют скатиться по его щеке. Саске успел захлопнуть за собой дверь кабинки, прежде чем солёная влага коснулась уголков его рта. Прижавшись лбом к холодному кафелю и сжимая чёрно-белый снимок у груди, он почувствовал, как под рёбрами щекочуще раскрывается... лепесток за лепестком. Цветёт. Горячие слёзы собирались у него на подбородке. Горло сводило, голос будто застревал внутри. Только напряжённая челюсть и прерывистое дыхание выдавали его. Он, как всегда, старался плакать без звука. Какое же счастье и облегчение разливалось внутри, вперемешку с какими-то глупыми переживаниями. Как общаться с девочкой? Будто он знал, как нужно обращаться с сыном. Но с дочкой всё казалось гораздо сложнее. И страшнее. Она будет такой же красивой и умной, как Сакура? А если такой же упрямой и трудной, как он? Нет, нет. Этого он бы не хотел. А как надевать на неё подгузники? Нет, это тоже отметается, пусть этим займётся Сакура. Он-то точно не справится. Девочки, наверное, такие хрупкие. Зато кое с чем он точно справится. Точно, он научит её метать кунаи! Покажет мастер-класс — как бросать сразу шесть и попадать во все мишени! И она будет восхищаться им. А потом… потом научит её технике огня. У его дочери точно получится надуть огромный огненный шар. Больше и мощнее, чем у него. Потом он погладит её по голове и скажет, что она оправдала все его ожидания. Даже если не оправдает, ничего страшного. Он всё равно её похвалит. И скажет это сразу. Не будет тянуть. Он постарается ничего не откладывать до следующего раза. Как же радостно. И одновременно так страшно… Его мысли сбил звук открывающейся двери — кто-то тоже зашёл в туалет. Саске выпрямился и судорожно взялся за туалетную бумагу, вытирая слёзы и нос, тихо улыбаясь. Надо вернуться в палату. Он оставил Сакуру, так и ничего ей не сказав. Саске открыл дверь кабинки и на мгновение замер. На краю раковины, скрестив руки на груди, сидел тот, кого он меньше всего ожидал увидеть здесь. — Какаши?