Глава 18. Трещина

Три дня. Семьдесят два часа. Каждый из них тянулся словно смола, медленно и липко. Хината не приходила. Заброшенная тренировочная площадка погрузилась в привычное забытье. Только ветер шумел в кронах старых кедров, да птицы вели свои бесконечные споры. Но для меня это место теперь было отмечено её отсутствием. Оно висело в воздухе — тяжёлое, немое укорение. Я являлся туда каждый вечер, ровно в одно и то же время. Не из сентиментальности. Из необходимости контроля. Я должен был знать наверняка. На третий день я заметил их. Двоих. Они не пытались скрыться — двое взрослых мужчин в одеждах клана Хьюга стояли в отдалении, на краю рощи, спиной ко мне, делая вид, что о чём-то беседуют. Но их позы были слишком напряжёнными, а взгляды, брошенные украдкой в мою сторону, — слишком острыми. Надзиратели. Её тюремщики. Всё стало ясно. Они не просто запретили — они взяли её под стражу. Ожидание сменилось холодной, кристальной яростью. Они посмели тронуть мой ресурс. Перекрыли мой канал получения информации о Бьякугане. Вмешались в мой план. Внутри всё закипело. Кьюби отозвался на мою ярость низким, одобрительным рыком. «Вот он, запах настоящей крови. Не детские потасовки. Наконец-то». «Заткнись, — мысленно огрызнулся я. — Это не твоё дело». «О, ещё как моё! Ты злишься. По-настоящему. Впервые не на себя, а на других. Интересно…» Я развернулся и ушёл с площадки, спиной чувствуя их насмешливые, победные взгляды. Пусть думают, что я отступил. На следующий день в Академии я увидел её. Хината сидела за своей партой, но это была лишь тень той девочки, что пыталась отражать мои удары. Она будто уменьшилась в размерах, ссутулилась. Кожа на её лице была бледной, почти прозрачной, а под глазами залегли тёмные, синячные тени. Она не смотрела ни на кого, уставившись в одну точку на столе. От неё исходил слабый, едва уловимый запах боли и унижения. Когда прозвенел звонок, она порывисто вскочила и бросилась к выходу, стараясь проскользнуть незаметно. Я двинулся параллельным коридором, вычисляя её маршрут. Я подстерёг её в узком проходе между главным зданием и хранилищем свитков. Она шла, опустив голову, и чуть не врезалась в меня. Вздрогнула и отпрянула, как от огня, её глаза полыхнули чистым, животным страхом. — Хьюга, — произнёс я ровным, лишённым эмоций тоном. — Н-наруто-кун… я… мне нельзя… — она задыхалась, её взгляд метнулся по сторонам, выискивая спасения. — Они сделали это? — спросил я, игнорируя её панику. — Наказали? Она молча кивнула, и по её щеке скатилась предательская слеза. Она тут же смахнула её, словно обжигаясь. — Показали мне моё место, — прошептала она так тихо, что я почти не расслышал. — Снова. И на этот раз… на этот раз было больнее. Я смотрел на неё — на сломленную, перепуганную девочку, в которой так старательно гасили любую искру. И видел в ней не слабость. Я видел идеальный инструмент. Инструмент, который у них пытались отобрать. — Боль — это информация, — сказал я, и её глаза расширились от непонимания. — Она сообщает тебе, что ты ещё жива. Что они ещё воспринимают тебя как угрозу. Они бьют по тому, что представляет для них ценность. По твоему потенциалу. Она смотрела на меня, и в её взгляде медленно, преодолевая ужас, проступало нечто иное. Любопытство. Голод. — Они хотят, чтобы ты боялась боли больше, чем хотела силы, — продолжил я. — Твой выбор не между болью и покоем. Он между болью от их побоев и болью от твоих собственных усилий. Вторая, как минимум, ведёт вперёд. Я сделал шаг назад, давая ей пространство. — Решай. Будешь гнить здесь, в своём страхе. Или придёшь завтра. И покажешь им, что их побои — всего лишь ступенька. Я не стал ждать ответа. Я уже увидел его в её глазах — крошечную, едва теплящуюся искру, раздуваемую яростью и обидой. Она была ещё жива.

***

POV: Хината Отец не кричал. Он никогда не кричит. Его молчание страшнее любых криков. После того, как я солгала ему, он просто медленно кивнул, его лицо было каменным. «Раз ты выбрала путь упрямства, дочь, то мы поможем тебе осознать его цену», — сказал он тихо, и от его слов по коже побежали мурашки. Меня отвели в глухую комнату для тренировок в глубине поместья. Туда, куда обычно приводят провинившихся слуг или самых неудачличных членов боковой ветви. Пахло пылью и замшелым деревом. Там уже ждал Хидзи-сенсей. Его лицо всегда напоминает мне высохшую грушу — сморщенное и невыразительное. Но его глаза... его глаза видят всё и радуются чужим неудачам. «Начнём с основ, неудачница», — сказал он, и его голос прозвучал как скрежет камня по стеклу. — «Покажи мне свою жалкую стойку». Я попыталась принять положение. Руки дрожали. В голове звенело от страха. «Слабее, чем у младенца! — он даже не стал поправлять меня ударом. Он просто фыркнул с таким презрением, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Ты позоришь не только себя, но и кровь Хьюга в своих жилах. Весь клан смотрит на тебя и видит брак». Он заставил меня часами отрабатывать один и тот же удар. Каждый раз, когда я ошибалась, а я ошибалась всегда, потому что руки не слушались от усталости и унижения, он не бил меня. Он просто говорил. Говорил тихим, ядовитым шёпотом, который впивался в мозг больнее любого куная. «Твой отец сожалеет о дне твоего рождения». «Твоя сестра плачет от стыда за тебя». «Твоя мать умерла бы снова, увидев, во что ты превратилась». Слёзы текли по моему лицу ручьями, но я стискивала зубы и пыталась снова. Я пыталась вспомнить советы Наруто-куна. «Смотри на мышцы. Чувствуй движение». Но всё расплывалось в горькой мутной пелене. На второй день пришёл Неджи-ниисан. Он стоял в дверях, молчаливый и прекрасный, с лицом, высеченным из льда. Он смотрел, как я падаю снова и снова. И в его глазах не было злобы. Там было нечто худшее — жалость. Та самая жалость, которая говорит: «Ты никогда не станешь как я. Ты — ошибка природы». Это сломало меня сильнее, чем слова Хидзи. Я расплакалась по-настоящему, беззвучно, давясь собственными рыданиями. «Хватит, — сказал наконец Неджи, и его голос прозвучал как приговор. — Она не способна ни на что. Не тратьте на неё время». Он ушёл, не оглянувшись. А Хидзи-сенсей ухмыльнулся. «Видишь? Даже твой кузен, у которого больше причин ненавидеть главную ветвь, чем у кого бы то ни было, презирает тебя. Ты — ничто». На третий день отец пришёл сам. Он наблюдал за моими бесплодными попытками пять долгих минут. Пять минут позора. «Достаточно, — сказал он. — Ты доказала свою несостоятельность. Остаётся лишь один способ оградить клан от твоего позорного влияния». Он не назвал его. Он не должен был. Я знала. Печать. Птица в клетке. Навсегда. Меня отпустили. Я побрела по бесконечным коридорам поместья, не чувствуя ног. Всё внутри было выжжено дотла. Оставалась лишь пустота и тихий, ноющий ужас. Я заперлась в своей комнате, свернулась калачиком на циновке и смотрела в потолок. Мысли разбегались, как испуганные мыши. Я представляла, как холодное клеймо касается моего лба, и меня охватывала такая паника, что перехватывало дыхание. А потом... сквозь пелену отчаяния... до меня донёсся его голос. Тот, что я слышала на площадке. Холодный, уверенный, режущий ложь, как бумагу. «Сильные мира сего всегда боятся тех, кто меняется без их разрешения». Они боялись. Отец. Хидзи. Даже Неджи-ниисан. Они боялись чего-то во мне. Чего-то, что увидел только он. Страх никуда не делся. Он сжимал горло ледяным кольцом. Но теперь к нему добавилось что-то ещё. Маленькая, едва тлеющая искорка. Не надежды. Ярости. Они хотели сломать меня. А он... он предлагал стать сильнее. Даже если за это придётся заплатить болью. Их болью или своей — какая разница? Я медленно поднялась с пола. Подошла к зеркалу. В глаза мне смотрела испуганная девочка с заплаканным лицом. Я ненавидела её. «Решай, — сказал он. — Будешь гнить здесь, в своём страхе». Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони, и боль была острой, чистой, настоящей. Информация. Завтра. Я приду завтра.

***

Вечером я не пошёл на площадку. Вместо этого я отправился в самый дальний и тёмный угол тренировочного леса. И начал работать. Не над телом. Над сознанием. Я вызывал в памяти самые тёмные воспоминания. Боль от потери клана. Предательство. Холод стали, вонзающейся в череп. Я пропускал это через себя, превращая в топливо. В решимость. Они думали, что играют с испуганным ребёнком. Они не знали, что играют с призраком. А призракам не страшны ни боль, ни наказания. Завтра они это узнают.