Глава 32. Воспитание чувств

Тихий стук в дверь прозвучал как выстрел в ночной тишине. Не настойчивый, не требовательный. Скорее... неуверенный. Как будто тот, кто стучит, уже готов ретироваться. Я отложил точильный камень. Мои «тени» из АНБУ не стучали. Какаши появлялся без предупреждения. Саске... Саске сейчас, наверное, отпаивает синяки и пытается осмыслить, что же с ним сегодня произошло. Я открыл дверь. На пороге стояла Хината. Она не смотрела на меня. Её взгляд был устремлен куда-то в район моих колен, а пальцы судорожно теребили край кимоно. От неё пахло ночной прохладой и... страхом. Но не страхом передо мной. Страхом быть непонятой. — Я... я могу войти? — её голос прозвучал сиплым шёпотом. Я отступил, пропуская её. Она проскользнула внутрь, съёжившись, словно стараясь занять как можно меньше места в моей убогой каморке. Она стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки, не решаясь поднять глаза. — Говори, — я не стал предлагать ей сесть. Это было бы неестественно для нас обоих. — Я видела, — она выдохнула, наконец подняв на меня взгляд. В её лавандовых глазах бушевала буря из обидённой гордости, ревности и жгучего любопытства. — Я видела, как ты тренируешь его. Учиху. Я молчал, давая ей выговориться. — Я... я была первой, — в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего обиду. — Я слушала тебя. Я делала всё, как ты говорил. Я... — она сжала кулаки, — я терпела. А он... он просто пришёл и потребовал. И ты... ты стал учить его. В её словах не было детского каприза. Была боль серьёзного инвестора, который видит, как его вложения делят с первым встречным. — Он ничего не потребовал, — поправил я её спокойно. — Он предложил сделку. И я её принял. Как когда-то принял твою. — Какую сделку? — в её глазах вспыхнул огонёк. — Он принёс мне знание своего клана. В обмен на моё. Это честный обмен. — Я сделал паузу, давая ей осознать это. — Ты же мне ничего не предложила, Хьюга. Ты только брала. И до сих пор берёшь. Чем ты собираешься платить? Она отшатнулась, словно я ударил её. Её глаза расширились от шока. Она никогда не думала об этом. В её мире знания передавались от старших младшим по праву крови. Идея обмена, рынка знаний, была ей чужда. — Я... я... — она запнулась, её уверенность испарилась. — Ты сидишь в золотой клетке своего клана и ждёшь, что тебя будут кормить с ложечки, — мои слова были жёсткими, как удар топора. — А потом обижаешься, когда кто-то другой оказывается голоднее и проворнее. Учиха голоден. А ты? Слёзы выступили у неё на глазах, но она с яростью смахнула их. — Я не жду! Я... я рискую! Каждый день! Они могут всё понять! Они могут... — А ему не рискуют? — я перебил её. — Его отец, его клан... они сожгут его заживо, если узнают, что он принёс родовой свиток чужаку. Он рискнул всем. А ты? Что ты рискнула? Свой обед? Своё комфортное место в углу? Она замерла, поражённая. Она никогда не смотрела на это под таким углом. В её мире Учиха были врагами, надменными и всемогущими. А тут оказалось, что наследник этого клана так же одинок и загнан в угол, как и она. — Я... я не знала, — прошептала она. — Теперь знаешь, — я повернулся к столу и взял тот самый ржавый гвоздь. — Мир не делится на учителей и учеников. Он делится на сильных и слабых. На тех, кто берёт, и тех, у кого забирают. Решай, кем ты хочешь быть. Я протянул ей гвоздь. — Вот. Мой первый «урок» ему. Сможешь понять, чему я его учил с его помощью? И... — я сделал паузу, — что ты можешь предложить мне взамен, если отгадаешь? Она медленно, почти с благоговением, взяла гвоздь. Её пальцы сжали его, и я видел, как в её глазах загорается не знакомый мне до этого огонь — не упрямство, не преданность, а азарт. Азарт охотника, получившего загадку. — Я поняла, — она кивнула, и её голос окреп. — Я... я подумаю. О твоём вопросе. Она повернулась и вышла, крепко сжимая гвоздь в руке. Её шаги были уже не робкими. Они были быстрыми и решительными. Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В воздухе ещё витал запах её страха, но теперь он смешался с чем-то другим. С запахом пробудившейся воли. Я не просто успокоил её ревность. Я направил её в новое русло. Я превратил её преданность в конкуренцию. А нет ничего более продуктивного, чем здоровая конкуренция. Теперь у меня было два ученика. Два голодных зверька, готовых разорвать друг друга за право получить знание. И я был тем, кто держал в руках пищу. Внутри что-то тёмное и давно забытое шевельнулось. Что-то, отдалённо напоминающее... удовлетворение. Не от власти. От процесса. От наблюдения за тем, как кусок глины превращается в нечто большее под твоими руками. Это было опасно. Это отвлекало. Но чертовски интересно. Игра усложнялась. Но правила по-прежнему оставались моими.