Часть 3

Токио встретил гулом. Низким, постоянным гулом моторов, скрежетом тормозов. Воздух вибрировал, пах выхлопом и жареным жиром. Прижался спиной к шершавому кирпичу переулка, пытаясь слиться с тенью. Каждый звук бил по нервам: визг мопеда заставлял вздрогнуть; смех из окна резал слух. Где лес? — мысль билась в голове, как пойманная птица. Солнце слепило единственный открытый глаз. Движение на запад. Аокигахара. Лес самоубийц. Идеальное место для пикника. Хи-хи. Волосы — белые с черными полосами — торчали во все стороны. Повязка на левом глазу натерла кожу до красных полос. Под ней таилось Оно. Какуган. Показ которого — билет в морг от CCG. Знаний хватало, чтобы холодный пот выступал на спине. Выглядел как бомж. Но бомж лучше трупа. Живот скрутило. Не голод. Пустота. Гуля. Она грызла изнутри. Мышцы дрожали, ноги едва держали. Сколько дней без еды? А была ли она? Переулок вывел на улицу. Люди. Поток людей. Прилип к стене магазина. Запахи атаковали: духи, кофе, пот… и под ними, сладкий аромат человеческой плоти. Слюна наполнила рот, обжигающе кислая. Нет. Сглотнул. Горло сжалось от тошноты и… желания. Их увидел. Синяя униформа. Фуражки. Двое. Шли по другой стороне. Один говорил в рацию. Их взгляды скользнули… и зацепились. Блядь. Взгляд старшего полицейского, с усталым, цепким лицом, пронзил насквозь. Оценил с головы до пят: грязная одежда, повязка, волосы. Кивнул напарнику — и они шагнули с тротуара. Прямо к нему. Бежать? Куда?! Горький привкус адреналина ударил в кровь. Рванул. Вглубь переулка. Кроссовки громко шлепнули по мокрому асфальту, отталкиваясь с силой, несоразмерной худобе. «Томарэ!» — окрик сзади. Тяжелые шаги участились. Бежали. Скрип ботинок стал громче, ближе. Мчался по узкому переулку. Перепрыгнул через опрокинутый мусорный бак. Пластик грохнул. Сзади — крики, топот. Резкий щелчок курка. Щелк. Предупреждающий выстрел. Грохот оглушил в каменном мешке. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть. Обычная пуля… Не убьет. Но больно. И шум… CCG? Свернул в первый поперечный проход. Тупик. Высокие стены, ржавая дверь, кучи мусора. Ветер гонял по земле бумажку. Ловушка. Обернулся. Полицейские входили в тупик, перекрывая выход. Младший, задыхаясь, держал пистолет дрожащими руками. Старший выдвинул дубинку. «Мэнкё! Ры ва атáма ни!» — рявкнул старший, приближаясь. Его глаза прилипли к повязке. «Мэ ни нани ка?» Говорить? Не знаю японского! Бежать? Куда? Стены… Взгляд метнулся вверх. Кирпичная стена. Высокая. Единственный шанс. «Ры ва атáма ни! Има сугу!» — голос стал ледяным. Дубинка замерла в воздухе. Не раздумывал. Резко прыгнул вбок, к стене. Пальцы впились в щели кирпичей. Нога уперлась в выступ. Тело рванулось вверх. Один рывок. Второй. Кирпичная пыль осыпалась. «Нани?!» Щелчок предохранителя. Еще один выстрел. Грохот. Горячая волна воздуха рядом с виском. Визг пули, рикошетящей от кирпича. Осколки штукатурки брызнули в лицо. Промах! Инстинкт гуля взревел. Красный глаз под повязкой вспыхнул, пробиваясь сквозь ткань багровым пятном. Из горла вырвалось низкое, хриплое шипение. Впился пальцами в верхний край стены, закинул себя наверх, на крышу сарая. Деревянные доски прогнулись и заскрипели. «Ка… ка нко я! Нани мондай да?!» «Ханá сáсэнайдэ! Рэдио! Хокá синтю:! Ёгися… кёи хакуй, фусоку най рёку… Осоребаку…» — голос старшего оборвался. Его рука потянулась к рации. «…Осоребаку Гасуро курабу ни канрэн…» CCG! Понял! Паника придала силы. Рванул по крыше, черепица хрустела под ногами. Прыжок через щель на крышу склада — выше, из темного металла. Ноги едва касались поверхности. Снизу — крики, гул машины, вой сирены вдалеке, нарастающий. Беги! Мчался по крышам. Ветер свистел в ушах. Под ногами — скрип металла, стук по рубероиду. Перепрыгивал разрывы, карабкался по пожарным лестницам. Город лежал под ним — море огней. Запах пороха висел в ноздрях, смешиваясь с потом, страхом и пустотой, разрывавшей живот. Каждый прыжок отнимал силы. Мышцы горели. В легких кололо. Не могу… больше… Спрыгнул вниз, в заросший бурьяном двор. Приземлился на корточки, спрятался за горой старых покрышек, прижался спиной к холодной земле. Прислушался. Сирены доносились оттуда, откуда прибежал. Не приближались. Только шум города — гул, далекие гудки. Сорвал повязку. Под ней глаз горел красным, зрачок — тонкая вертикальная щель. Видел паутину на шинах, трещины в стене. Слышал далекий радиообмен полиции. Ушел… Кажется… ушел. Опустил голову на колени. Дрожь била по телу. Холодный пот стекал по вискам. Слабость накатывала волной. И Голод. Нестерпимый. И тут… раздался звук. Низкий, протяжный. Исходящий изнутри. Из живота. Урррррррр… Желудок заурчал. Громко. Требующе. Запахи двора отступили. Из-под покрышки донесся слабый, отчетливый запах. Теплый. Пугливый. Мышиный. И крови. Капли. Слюна хлынула в рот, обжигая, сладкая. Красный глаз сам сфокусировался на том месте под шиной. Зрачок сузился в иглу. Нет… — мысль слабая, отчаянная. Не мышь… Не сейчас… Сжал челюсти до хруста, впился ногтями в предплечья. Боль. Острая. Помогла на секунду. Натянул повязку обратно. Зарылся лицом в колени, пытаясь подавить рык, поднимавшийся из горла. Тело тряслось. Ушел от полиции. Не ушел от Голода. Ночь. Фонари зажигали миллионы огней, но между ними лежали островки темноты. Двигался, как тень. Курс — туда, где здания должны смениться черным силуэтом гор. Аокигахара. Единственная цель. Желудок перестал урчать. Теперь это была черная дыра внутри, выжигающая всё. Слабость заставляла ноги подкашиваться. Инстинкт гнал вперед. Повязка натирала кожу. Под ней глаз горел, выискивая в темноте хоть что-то… съедобное. Вынырнул из щели между домами, перебежал пустынную улицу, юркнул в переулок. Пахло влажной штукатуркой. Прислонился к стене, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось в горле. Воздух… чуть свежее? Или кажется? И увидел её. Она ворвалась в переулок, как вспышка. Огненно-рыжие волосы до пояса. Жемчужные шпильки. Платье подчеркивало фигуру. Пышная грудь, тонкая талия, округлые бедра. Идеальная. Испуганная. Зеленые глаза широко распахнуты, озираются. Кожа фарфорово-белая, с веснушками. Запах. Её запах ударил в ноздри. Дорогие духи, шелк, шампунь… и под всем этим — чистый, сладкий запах страха. И плоти. Молодой, здоровой. Слюна хлынула в рот. Обжигающим потоком. Горло сжалось. Повязка стала тесной. Брррыы… — сглотнул. Мурашки по спине. Так, Алекс, не твоё дело. Увидел, как за ней в переулок зашли двое. Амбалы. Два метра, плечи как у шкафов, темные костюмы. Лица каменные. Профессионалы. Совесть, не пизди, — прошептал. Ноги сами напряглись для рывка. Хи-хи-хи. Окончательно свихнулся. Она металась. Охранников… тот монстр… а теперь эти ублюдки! Ноги подкашивались. Переулок… тупик? Нет. Но в ловушке. Двое сзади… Обернулась. Увидела его. У стены. Худой, в грязной одежде, с повязкой на глазу, бело-черные волосы. Псих? Бомж? Его просто застрелят как свидетеля! И он побежал. Не от страха. На них. С такой скоростью, что глаз не успел моргнуть. Влетел ногами в затылок ближайшего амбала. Глухой хруст. Разгон. Несколько шагов. Земля ушла из-под ног. Вся ярость, голод, отчаяние выплеснулись в пинок. Каблук в затылок. Хруст. Тело сложилось, как тряпичная кукла. Второй амбал развернулся. В руке — пистолет с глушителем. Лицо — маска холодной ярости. Выстрел. Глухой удар. Пуля ударила точно в лоб. Мир поплыл. Боль. Острая, оглушающая. Отлетел назад, ударился спиной о стену. В глазах потемнело. Но жив. На лбу — горячая точка, кровь течет. Череп цел. Обычная пуля… Не пробивает! Шок на лице амбала. Он не понимает. Выстрелил еще раз. В грудь. Еще один удар, как от кувалды. Еще одна ранка. Но не смерть. Ярость. Чистая, животная ярость затопила. Рванул с места. Рука с пистолетом поднялась, но был уже рядом. Кулак двинулся вперед. Вошел в желудок. Звук — будто рвали плотную влажную ткань. Чмок. Рука по локоть погрузилась во что-то теплое, мягкое, пульсирующее. Амбал ахнул. Глаза округлились. Изо рта брызнула слюна с кровью. Его взгляд упал. И в этот момент повязка сползла. Он увидел. Угольно-черную склеру. Горящий красный зрачок-щель. Глаз гуля. Запах. Свежей крови, разорванных внутренностей. Ударил в мозг, как наркотик. Опьянение. Мир сузился до этого теплого месива вокруг руки. Из спины, из позвоночника, с шелестом рвущейся плоти, вырвалось Оно. Сначала — боль. Раздирающая, огненная. И из разлома — четыре спрутообразных бича. Толстые, черные, чешуйчатые. Концы плавились на лету, превращаясь в лезвия, копья, клешни. Кагуне. Ринкаку. Оно контролировало. Щупальца ринулись вперед. Одно пронзило стрелявшего амбала, подняло в воздух. Другие набросились на первого. Чавканье. Хруст. Рвущаяся плоть. Слепые пасти пожирали. Очнулся, когда щупальца доедали последние куски. От людей — кровавые пятна, клочья одежды. Запах крови и смерти стоял туманом. Повязка валялась на земле. Смотрел человеческим глазом. Другой… чувствовал сытость. Теплую, ужасную. И заорал. Долгим, протяжным матом. «Какого хуянина?! Хо-хо-хо, блядь, пиздец! Ха-ха-ха!» Смех перешел в истеричный визг. Смеялся над кровавой баней, над щупальцами, которые втягивались в спину с мокрым звуком. Он… он их сожрал! Хииии! Мамочка! — мысленный вопль. Слезы хлынули. А он… начал истерично смеяться. Этот ужасный хохот. И… почему-то… тоже захихикала. Смеялась и плакала, сползая по стене. Тишина. Только прерывистое дыхание и его всхлипы. — Эй. Подняла на него заплаканные глаза. — У тебя… есть шоколадка? Вопрос был настолько нелепым, что она онемела. — Н-нету… — прошептала. — Но есть жвачка… Он вздохнул. — Сойдёт. Давай сюда. Полезла дрожащей рукой в карман платья. Вытащила упаковку мятной жвачки. Отдала монстру, который только что сожрал двух человек. Лежал на спине. Адреналин отступал. Растекалась сытость. Тело тяжелое, но не слабое. Щупальца втянулись. Смотрел одним глазом на рыжее видение, сидевшее на корточках. — Алекс, — хрипло выдавил. — Меня звать Алекс. А тебя, богиня огня? Она сглотнула. Глаза, полные слез, размером с блюдца. — М-мирида. Мирида Деверо. — Мирида… — протянул, разворачивая фантик. — Красиво. Запихнул жвачку в рот. Жевал. Мята перебила привкус крови. Она аж подпрыгнула. — Стоп! Ты же… ты же Гуль! А они… не могут есть обычную еду! Сделал театральную паузу, поднялся на локти. — О, прекрасная леди! Я — дитя любви! Плод страсти между смертным и дамой с черными склерами! Полукровка. Щелкнул пальцами. — Вспомнил анекдот. Десятилетняя девочка спрашивает у мамы… Рассказал анекдот. Мирида смотрела, не моргая. Потом ее рот дрогнул. Сдавленный, нервный смешок. «Хи-хи…» — Вот видишь! Юмор спасает мир. А я сам в ахуе. Память подвела. В этом мире я от силы пару дней. И знаешь, что смешное? Я тут пару часов назад даже языка не понимал. Видимо, перезагрузка. Или этот перекус… — кивнул на кровавые пятна, — пошел на пользу. — Ун… — выдавила она. — Так вот, Мирида, — поднялся на ноги, отряхнулся. — Провожу до безопасного места. А за спасение… дай номер телефона. Я думаю, свихнулся, и такая… магиня огня… может вылечить моё сердце. Ну, или сделать вид. Подошел. Она инстинктивно отпрянула. Подхватил ее на руки. Легкая. — Ладно, пошли, красавица. Не переживай, — глядя прямо в ее глаза, — ты слишком красивая, чтобы я тебя съел… как еду. Понес по переулку, по темным участкам. Она молчала, прижавшись к груди. Сердцебиение отдавалось в рёбра частой, испуганной дробью. Тишина. Шаги. Гудение города. Она тихо спросила: — …А как еще можно съесть? Остановился, посмотрел. В ее глазах — острый, живой интерес, пробивающийся сквозь шок. На губах — робкая улыбка. Медленно облизнул губы. — О, Мирида-тян… Это долгая, очень вкусная история. Но для нее нужен приличный ресторан, а не этот переулок. Сначала разберемся с твоими проблемами, а потом… я покажу меню возможностей. Стоял, держа ее. Собственная наглость показалась абсурдной. — Ну или нет, — фыркнул. — Вряд ли тебе понравится бомжара-гуль-полукровка, когда ты аристократка. По тебе чувствуется. Она вздохнула. В голосе — отстранённая нота. — Ты не знаешь меня. Семья Деверо. Богатейший клан. Отец — Жан-Люк Деверо. Мать — Аяме… её не стало. Особняк. Трехэтажный. Охрана — бывшие агенты CCG. Цель похищения. Якудза. Смотрел на неё. Мурашки по спине. Это было как описание персонажа из книги. — Эй, с тобой всё в порядке? — потряс её. — Ты пересказала жизнь как справку. Где телефон? Где дом, указывай! Она медленно подняла руку, указала в сторону богатых кварталов. — Вон… там. — Отлично! — рванул. Мир превратился в смазанное пятно огней и теней. Он нёсся с нечеловеческой скоростью, прыгая по крышам, прижимая к груди так сильно, что едва дышала. Его тело пахло железом, потом, чем-то диким. И под всем этим — сладковатым ароматом, от которого кружилась голова. Видела, как прохожие внизу вскидывали головы, замечая лишь тень. Казалось, горю. Через час (или минуту?) они стояли у высоких кованых ворот. За ними — силуэт особняка. Часть его кричала бежать. Другая жаждала прикоснуться к чему-то тёплому, красивому. Эта часть победила. — Обнимемся на прощание… — голос прозвучал почти умоляюще. Притянул её. Грубо. Руки впились в бока, поползли ниже, сжали ягодицы сквозь ткань платья. Вжался лицом в её шею, вдохнул полной грудью — духи, шампунь, кожу. Чёрт, она пахла жизнью. Одна часть кричала: «Что ты делаешь?!» Другая рычала: «Ещё ближе». Чувствовал, как она замирает. Сердце билось учащенно. Не только от страха. Отпрянул, отпустил, будто обжёгшись. Застыла. Его объятие было хищным. Грубым. В нём была raw, животная потребность. Его руки на попе… они сжимали, обладали. Жар разлился по телу. Щёки пылали. Это было ужасно… и возбуждающе. Его дыхание на шее… горячее, влажное… Губы коснулись кожи. Не поцелуй. Прикосновение. Быстрое, жадное. Почти укус. И сжатие. И… всё. Он резко отстранился. Его единственный видимый глаз смотрел с испугом. — Извини… Я… Мне надо бежать. Развернулся и рванул прочь, растворившись в ночи. Но она успела увидеть его улыбку. Смущённую, виноватую, но такую живую.