Часть 10

Колокольчик над дверью звякнул один раз, резко, будто его задели локтем. Звук разрезал тишину, в которой слышалось только шипение пара и тиканье часов. Воздух был густым: горькая свежесть молотого кофе, сладкая пыль с деревянных полок, приторный запах пирога, стоявшего на витрине нетронутым с утра. Эйджи за стойкой замер. Кувшинчик с молоком в его руке перестал двигаться, и узор на латте поплыл белым пятном. Он смотрел на дверь. На Каю, входящую первой. На забинтованную фигуру за ней. На молчаливые тени Йомо и Тоуки, которая сжалась, пытаясь занять меньше места. Алекс уперся ногой в порог. Его глаз, единственная щель в бинтах, медленно пополз по комнате: от потрескавшихся корешков на полках, до медного крана эспрессо-машины. — Типичная кофейня, — просипел он. Голос скрипел, будто ржавые петли. — Если у Гулей и есть творец, у него дрянное чувство юмора. Пахнет старой бумагой, дешевым раскаянием и благородной тоской. И этим… приторным спокойствием. Это и есть логово местных падших грешников? Исповедальня? Кая ткнула его локтем в ребра. Стукнула по кости. Он даже не качнулся. Из-за занавески в глубине вышел Ута. Шагнул мягко, но встал так, что перекрыл проход дальше. Его взгляд скользнул по бинтам, будто ища застежку. — Слушай, — голос Уты был легким, почти дружеским. — А какие тебе девушки нравятся? Алекс повернул к нему голову. Плечи под бинтами приподнялись. — О! — выдохнул он, будто ждал только этого. — Добрые! Вот как Тоука! — махнул рукой в сторону. Тоука дернулась, будто от щелчка. — С виду колючая, внутри — золото. Эти фиолетовые глаза… волосы… эта стрижка! — Он затараторил, заерзал на месте, жестикулируя широко и резко. — А еще безбашенные психопатки, которые мир ломают и склеивают! С зелеными волосами, огненными, темными… и с сочным персиком, да! — ладонь очертила в воздухе круг. — Яндере — не мое. Напряжно. Он замолк, чтобы перевести дыхание. И в тишине его следующий голос прозвучал иначе — плоским, металлическим: — Знаешь, если скопируешь мою внешность и начнешь пакости творить под моим именем… обижусь. Каннибал. — Алекс, о чем ты?! — Кая вцепилась ему в руку. Пальцы утонули в грубой ткани. Он повернулся к ней, потом к Уте. Движения стали резкими, угловатыми. — Так вы не знали? Ой, извини. — Прижал ладони к забинтованным щекам в бутафорском ужасе. — Ута, чувак, спросил о предпочтениях. Хотел понять характер, скопировать внешность, так? Ну, не парься. Просто если начнутся пакости, и будет вариант, что это ты… ну, ты понял. Клоун. Хи-хи. Ута лишь сузил глаза. Но прежде чем он ответил, из глубины зала донесся спокойный, бархатный голос. Каждое слово ложилось точно, как монета на барную стойку. — Ута. Стой. Эйджи, приготовь наш лучший бленд для гостя. И кусочек клубничного торта. Кажется, он оценит текстуру. Все взгляды метнулись к концу стойки. Кресло-качалка. В нем — Йошимура. Безупречный фартук. Раскрытая книга на коленях. Пальцы с ровными ногтями лежали на страницах. Он поднял глаза. Очки отразили свет лампы, скрыв глаза, но Алекс отшатнулся на сантиметр, будто от толчка. — Старый мудрый Филин, — буркнул Алекс, но нарочитая развязность в позе дрогнула. — От тебя веет вековой пылью. Прямо скорую вызывай, а то усну. Йошимура мягко улыбнулся. Отложил книгу. Золотистый свет пополз по стеклам очков. — Меня зовут Йошимура. Я основатель этого заведения. А ты, должно быть, тот самый одноглазый шторм, что перевернул в лесу все с ног на голову. — Легкий жест рукой. — Присаживайся. Расскажи, что привело тебя в нашу… «исповедальню». Хо-хо-хо. Смешок был сухим, бумажным. Алекс замешкался. Затем плюхнулся на стул. Бинты зашуршали о ткань. Сгорбился, уперся локтями в колени. Голубой глаз уставился на старика. — Легенды, — выпалил он. — Слышал байки. Что в 24-м районе, сто лет назад, один одноглазый король баловался. Хочу его городок откопать. Отстроить заново. Мне скучно. Будет интересно отремонтировать. — Развел руками, бинты натянулись. — Мне от этого ни жарко ни холодно, но чертовски скучно! А Кая, — кивнул в ее сторону, не глядя, — сказала, хочет познакомить со своим… стариком. Зять явился с повинной. Тишина. Только шипит эспрессо-машина. Йошимура медленно снял очки, протер их краем фартука. Водрузил обратно. Взгляд стал острее. — Одноглазый король… Это имя не произносили давно. Ты роешься не в той земле, дитя. Ты ищешь могилу. На могилах строят не королевства, а склепы. Ты готов разбудить то, что спит под камнями? Кая, алая до мочек, подскочила и стукнула его кулаком по макушке. Звонко: тук! — А-ай! — фальшиво вскрикнул Алекс. — Он не мой «старик»! — прошипела она ему в ухо. Дыхание обожгло кожу. Алекс перехватил ее взгляд. Глаз сузился. — Ааа, так он твой… дедушка? — нарочито громко. Кая дернулась. — Ладно. Все равно знакомлюсь с семьей! Кая издала звук, средний между рычанием и стоном. Ее рука метнулась, обхватила его горло. Не душила, но сжала плотно. Бинты вдавились. — Чё, он твоя бабушка, что ли?! — хрипло выдавил Алекс, закатывая глаз. — Кая, не время для твоих садо-мазо игр! Иди попей кофе, успокой нервишки! По залу прокатился сдавленный смешок. Ута фыркнул, прикрыв рот. Кая с силой оттолкнула его, громко фыркнула и маршем направилась за стойку. Чашки грохнули одна о другую. Уши — пунцовые. Йошимура наблюдал с неизменной улыбкой. Глаза за стеклами были серьезны. — Я не хочу быть тем, кто проводит тебя туда, — сказал он тихо. Каждое слово — отчетливо. — Там опасно. Даже для тебя. Алекс махнул рукой, будто отмахиваясь от мухи. — Сам отыщу. Не велика хитрость. — Потянулся к торту, который поставил Эйджи. Схватил целый кусок, затолкал под повязку в рот. Крошки посыпались на стол. — М-можно не церемониться. Не буду буянить в этом городе слепых овощей. Чёрт! Сглотнул. Обвел всех взглядом. — Чё вы все такие грустные? Фанаты эмо? — Вскочил, размахивая руками. — «Сентябрь горит!! Убийца плачет!!» Близко к этому! Я просто хочу перестроить тот могильник! Сделать не местом для силы, а… местом для веселья! Понимаете? Веселья! Ха-ха-ха! Йошимура покачал головой. Пальцы сложились домиком. — Ты не собираешься биться направо и налево. Странно. Обычно молодежь рвется в бой. — Нету мотивации мстить. Не хочу хаос ради веселья. Есть идеи получше. — Слишком умён или хорошо информирован. — Взгляд Йошимуры скользнул к Кае. Та отрицательно качнула головой. — Не хочешь присоединиться к Антейку? — Не хочу. Я одиночка. Но могу быть… дружелюбной нейтральной стороной. Соседом. — Почему? — настаивал старик. — Вижу, ты сдружился с частью Антейку. Особенно с Каей. Палец в бинте постучал по столу. Раз, два. — Ты мне нравишься, старик. Но обычно такая… доброта у гулей значит, что в прошлом ты был не самым чистым. Несущие к праведному пути обычно становятся на него из-за собственных деяний. Следят, чтобы окружение не повторяло их грехов. Собственные грехи не дают покоя. Резко встал. Стул отодвинулся с громким скрежетом. — Ну, спасибо за гостеприимство, Йоши! — кивнул. — Каячка, не забудь про… тест на карапузов! — В него с размаху полетела барная ложка. Звякнула о стену. — Ута, не буянь. Эйджи, спасибо за кофе и текстуру! — Повернулся к Тоуке. Та смотрела, не мигая. — Тоука… извини. И помни: добрыми быть могут позволить только сильные. Развивай силу. Пригодится. Направился к выходу. В дверях, как столб, стоял Йомо. Массивная фигура загораживала свет с улицы. Алекс остановился. Задрал голову, чтобы встретиться взглядом. Затем протянул сжатый в кулак кулак в бинтах. Пауза. Йомо смотрел на кулак. Медленно поднял свою огромную, в шрамах руку. Коротко, четко ударил своим кулаком по его кулаку. Тук. Звук глухой, костяной. — Спасибо, — сказал Алекс. Насмешки в голосе не было. — За обучение. Было познавательно. Развернулся. Толкнул дверь. Ночь поглотила его. Колокольчик звякнул один раз, резко, как в начале. Тишина. Шипение пара. Кая сжала столешницу. Костяшки пальцев побелели. — Кая, — тихо произнес Йошимура, не поднимая глаз от сложенных рук. — Ты точно ничего не рассказывала ему? Про наше прошлое? — Нет! — выдохнула она. Уши все еще горели. — Он даже не спрашивал. Мы были… заняты. Йошимура медленно снял очки. Протирал стекла краем фартука. Долго. — Тогда откуда он столько знает? Это… очень странно. Его взгляд устремился на дверь. Тишина в «Антейке» стала густой, как невысказанное слово.