Часть 12

Тишина в квартире всегда была самым надежным убежищем. Воздух стоял неподвижно, насыщенный запахом старой бумаги, чернил и остывшего чая в чашке. Но сегодня тишина звенела по-другому. Была густой, насыщенной чужим эхом, будто в комнате незримо присутствовал кто-то третий. Застыла посреди комнаты. Не могла пошевелиться. Пальцы — указательный и средний — пульсировали, навязчиво напоминая о себе. Челюсти свело в ответном жесте, который пришлось с усилием разжать. Кагуне под кожей отозвался легким, едва заметным движением — инстинктивный отклик на зов сородича. Не болью. Нет. Это было... ощущение. Тепло, шершавость тех damn бинтов и... давление. Легкое, почти невесомое, но меткое давление зубов. Как клеймо, поставленное не на кожу, а прямиком в нервную систему. Он укусил. Мысль, настолько абсурдная, что холодный, отточенный как лезвие разум на мгновение отказался ее обрабатывать. Та, что прошла через ад 24-го района, видела и творила вещи, ломающие психику... была приведена в полный ступор неагрессивным укусом. Медленно подняла руку перед лицом, разглядывая пальцы при тусклом свете настольной лампы. Ни царапины. Ни следа. Но плоть помнила. Нервные окончания яростно сигнализировали о нарушении личного пространства, о странном, животном жесте, который не был ни атакой, ни лаской. Сердце, на секунду замершее, принялось биться с глухой, частой дробью, отдаваясь в висках. Тук-тук-тук. Будто пыталось вырваться из клетки. Воспоминание всплыло само собой, обжигающе яркое: «Заметил, что у гулей, что испытывают к противоположному полу симпатию, есть особенность нежно кусать, похоже, я тоже имею эту особенность.» Резко развернулась, смахнув со стола стопку черновиков. Бумаги разлетелись по полу белыми птицами. Нужно было писать. Сейчас же. Рухнула в кресло, схватила перо, и слова понеслись на бумагу с яростной, почти истеричной скоростью. Чернила брызгали на пергамент. «Он пах озоном и одиночеством. Говорил громко, жестикулировал, как марионетка, но в глазах... в одном единственном глазу... была бездонная, древняя усталость. И боль. Выстраданная, выкрикнутая в песне боль. Он ест, как зверь, но в его ухмылке читается ребёнок, который не понимает, почему мир такой жестокий. Он ищет город мёртвых, чтобы построить для живых утопию. Глупец. Безумец. Наивный идеалист, закованный в стальные мускулы и бинты. ...И он укусил. Не чтобы причинить боль. Не чтобы пометить добычу. Как... проверка. Как вопрос. «Ты такая же? Ты чувствуешь это?» Ответа нет. И это бесит.» Перо дрогнуло в руке, выскользнуло из пальцев и с легким стуком покатилось по столу. Рефлексии было недостаточно. Требовалось действие. Четкое, ясное, стремительное. Поднялась и двинулась вглубь квартиры, в потайную комнату. Движения стали резкими, экономичными, лишенными малейшей женственности. Спала личина Такацуки Сен, писательницы. Наступало время X. Бинты. Длинные, стерильные полосы. Оборачивала ими тело с ритуальной точностью, стирая изгибы, создавая новый, угловатый, детский силуэт. Каждый виток — отречение от себя. Поверх — плащ. Капюшон с ушками из плотных, живых Rc-клеток, которые отзывались легким, почти ласковым шевелением на прикосновение. Маска из тех же бинтов. Взгляд скользнул по собственному отражению в темном стекле шкафа. Смотрело назад существо, похожее на потерянную, перебинтованную куклу. Ничто не выдавало женщину. Только X. Символ. Орудие. Вышла в ночь, растворяясь в тенях. Движения X были другими — более плавными, скользящими, абсолютно беззвучными. Лабиринты переходов, путь в 11-й район. В логово «Древа Аогири». Воздух здесь всегда был густым от запаха страха, амбиций и старой крови. Прошла мимо часовых, замирающих при появлении, не смея встретиться взглядом с пустыми прорезями маски. Он сидел в своем кресле, неподвижный, как истукан. Высокий, беловолосый, с красной маской на нижней части лица. Татара. Его красные глаза медленно поднялись, безразличные, как у змеи. — X. — Голос низкий, без эмоций, слово, пропущенное сквозь маску-респиратор. — Вернулась не с пустыми руками. От тебя пахнет... волнением. Кто он? Всегда чувствовал всё. Остановилась перед ним, скрестив руки на груди. Голос изменился, став выше, чуть визгливее, безжизненным — идеальным для X. — Нашлась интересная игрушка, Татара-сан, — пропела, нарочито раскачиваясь на носочках. — Одноглазый. Совсем новенький, но уже такой сильный, сильный! Играет в строителя в развалинах, хочет сделать всем happy-end. — Сделала паузу, давая словам повиснуть в тяжелом воздухе. — Разбрасывает своих маленьких гидр по всему городу. Смотрит, слушает... нюхает. Может помешать. Или... стать очень полезным инструментом. Подошла ближе, понизив голос до интимного, ядовитого шепота. — Его нужно найти. Обязательно. И привести сюда. Живым и почти невредимым. Не смей портить то, что принадлежит... мне для изучения. — Память ядовито кольнула теплом на пальцах. — Пусть Аято сделает это. Он быстр. И у него есть личный интерес к... одноглазым. Татара не шелохнулся, но в его красных глазах мелькнуло — холодный, расчетливый интерес. — Одноглазый... — протянул он. — Необычно. Хорошо, X. Твоё желание — приказ. Аято получит своего нового... друга. — Медленно скрестил длинные пальцы. — Надеюсь, эта игрушка стоит нашего внимания. — О, поверь, — прошептала, уже отворачиваясь, чтобы уйти, — она стоит того. Самая интересная игрушка, что появлялась у нас давным-давно. Выйдя обратно в ночь, оставила его размышлять над новой пешкой. Но внутри, под слоями бинтов и чуждой личности X, Такацуки Сен позволила себе тонкую, скрытую улыбку. Охота начиналась. Пару дней спустя. Алекс стоял на краю крыши, прислонившись спиной к прохладному бетону. Закат заливал небо Токио кроваво-оранжевой краской, городской гул снизу был далеким, приглушенным ритмом. В ушах гремела тяжелая музыка. Сознание медленно уплывало. Под темными бинтами глаза были закрыты. Не видел, как из тени вентиляционной шахты бесшумно возникла худая фигура. Аято. Черные волосы развевались на ветру, глаза, холодные и полные презрения, прикованы к забинтованной фигуре. Наблюдал. Губы скривились в гримасе. — Эй, урод, — прошипел он. Алекс не шелохнулся. Ярость вырвалась наружу. С резким, свистящим выдохом развернулся и нанес сокрушительный боковой удар ногой в бок Алекса. БА-БАХ! Удар чудовищной силы. Не столько Алекс, сколько бетонная стена за его спиной не выдержала. Блоки рассыпались с громким треском, образуя рваную дыру. Пыль и мелкие осколки посыпались вниз. Алекс рухнул на пол крыши, откатываясь по инерции. Наушники вылетели из ушей, оглушая внезапной тишиной, прерываемой лишь городским шумом и его собственным хриплым, спросонья: «Что?! Какого хрена, шкет?!» Адреналин ударил в голову. Инстинктивно, еще не осознавая, вскочил. Глаза, широкие от ярости, метнулись к нападавшему. Увидел худощавого парня с искаженным злобой лицом. Не раздумывая, рванул вперед. Рука в бинтах, быстрая как молния, схватила Аято за запястье, сжимая с такой силой, что кости затрещали. Аято ахнул от неожиданности и боли. Уверенность сменилась шоком. Попытался вырваться, нанося беспорядочные удары свободной рукой и ногами, но они казались слабыми, словно удары ребенка. — Отпусти, тварь! — голос сорвался на высоких нотах. В ответ глаза Аято загорелись багровым светом. С тихим, кошмарным шелестом из его спины вырвались два огромных, кристаллических крыла кагуне — острые, как бритвы. С коротким криком взмахнул ими, целясь в Алекса. Ши-и-инь! Лезвия с визгом прошлись по бинтам на груди, разрезая их. Но под ними... обнажилось не плоть. А еще один слой — темный, почти черный, с минеральным отливом, покрытый мелкой, прочной чешуей. От лезвий кагуне не осталось и царапины, лишь легкие белые полоски. Аято замер, ярость сменилась леденящим изумлением. Крылья беспомощно замерли в воздухе. Алекс, все еще держа его за запястье, не сводил с него своего единственного видимого глаза. Гнев поутих, сменившись холодным, почти научным любопытством. — И так... наигрался? — голос прозвучал спокойно, почти устало. — А теперь, будь добр, говори. Зачем пришел? И кто ты? Аято, все еще пытаясь осознать провал, с трудом выдохнул. — Меня... зовут Аято. Из «Древа Аогири». Мой глава... хочет тебя видеть. Алекс на мгновение задумался, а потом громко рассмеялся — резкий, но не злой звук. — Ну так и сказал бы сразу, болван! Это у вас семейное с фиалкой? — Наконец отпустил запястье. — Я Алекс. Черт, напал на спящего! Тебя манерам не учили? Эх, ладно... Видишь, говоришь? Хотя нет... — Огляделся. — Пошли-ка лучше в магазин. В гости идти без подарка — моветон. Да и тебе, я смотрю, нужно что-то для нервов. Аято мог только тупо смотреть на него. Но Алекс уже шел к выходу с крыши. Аято, потирая онемевшее запястье, после минутного замешательства поплелся за ним. По пути Аято, нахмурившись, произнес: «Эй, Алекс, так ты сказал про семейное и фиалку, ты ведь про Тоуку?» «Да, знаком с той, что булыжники в одиноких гулей швыряет, — отозвался Алекс, не замедляя шаг. — Было маленькое недопонимание, взрыв эмоций... и она получила два крыла, как у тебя, шкет!» — Не зови меня шкет! — взрывной всплеск ярости. — Что случилось с моей сестрой, отвечай! — Не парься, мы сдружились, она меня чуть не убила, я её усилил, ничего больше. Разошлись, как в море корабли. — Подробнее. Что было? — Навести сестру и спроси, если так интересно. Аято посмотрел вслед со злобой, но продолжил идти. В магазине Алекс набрал самых дорогих алкогольных напитков. Аято стоял у кассы с корзиной. Кассирша, девушка с усталыми глазами, бросила взгляд на его юное лицо. — Документы? — потребовала она. — Ему ещё рано, шестнадцать всего, — встрялся Алекс, улыбаясь глазами. — Он просто для переноски. Всё моим коллегам. Кассирша скептически посмотрела на его забинтованное лицо. — Можно ваши документы? И... снимите бинты? — О, прелестная брюнетка, — голос Алекса стал бархатно-заискивающим, — не могу. Болезнь — не переношу солнечных лучей. А документы... забыл в нескольких районах отсюда. Мне двадцать четыре. Будьте милосердны к ко мне и к моей карьере певца. Уверяю, я не пьющий, из-за болезни, но мои коллеги заслужили отдых. Прошу вас, о прекрасная мадемуазель, будьте милосердны. Аято застыл, прислушиваясь. Щеки кассирши покрылись легким румянцем. Она кхмыкнула. — Ну что ж... ладно. Проходите. Алекс взял её руку с преувеличенной галантностью. — Благодарю, прелестница. — Коснулся губами её пальцев, а затем, к её удивлению, купил и добавил в покупки игрушку — подушку в виде котика-акулы. — Сувенир. Для настроения. Час спустя они выходили из торгового центра. Аято нёс несколько увесистых пакетов, его обычно надменное лицо выражало полную прострацию. В руке сжимал два брелока — один с ухмыляющимся черепом, другой — с нелепо милым пушистым зайчиком. Алекс настоял на обоих. «Для баланса, kiddo». Для «Древа Аогири» был составлен целый список: Для Татары: Бутылка элитного выдержанного китайского виски редкого сорта. Для X / Такацуки Сен: Букет цветов. Набор роскошных чёрных перьевых ручек и флакон дорогих чернил с ароматом пачулей и кованого железа. Для общих помещений: Большая корзина экзотических кофейных зерен. И огромная, мягкая игрушка-змей, которую Алекс тут же окрестил «новым начальником охраны». Лично для Аято, помимо брелков: Стильная, дорогая косуха. «Чтобы не мерзли кости, skeleton», — прокомментировал Алекс, набрасывая её на ошеломленного юношу. Теперь они стояли у мрачного входа в одно из зданий. Аято, в новой куртке и с брелком-зайчиком на молнии, смотрел на Алекса с немым вопросом. Алекс поправил порванные бинты, взял пакет с виски и цветы, кивнул на дверь. — Ну что, вперед, проводник. Представимся твоим начальникам. Надеюсь, оценят наш taste in gifts. Голос звучал легко, но в единственном видимом глазу читалась готовность ко всему. Воздух в подземном зале «Древа Аогири» был густым, тяжелым и неподвижным, словно в гробнице. Его нарушил лишь скрип открывающейся массивной металлической двери. В проеме возникли две фигуры. Впереди шел Аято. Но это был не тот Аято. Шаги неуверенные, плечи опущены. На нем — новая косуха, на молнии — нелепый брелок с зайчиком. Лицо бледное, глаза устремлены в пол. Нес несколько пакетов. За ним, широко расставив ноги и заложив руки за спину, небрежно проследовал Алекс. Порванные бинты слегка развевались на сквозняке. Единственный видимый глаз с любопытством обозревал мрачное помещение. В центре зала, на импровизированном троне, восседал Татара. Белые волосы, длинный белый плащ. Красная маска-респиратор. Красные глаза сузились. Рядом, почти растворяясь в тени, стояла забинтованная фигурка X. Напряжение в её позе было ощутимо. По периметру замерли другие видные члены организации. Тишина стала оглушительной. Все ждали борьбы, угроз. Но не этого. Алекс остановился в нескольких шагах от «трона», лениво потянулся, заставив суставы хрустнуть. — Ну вот и дошли. Надеюсь, закон гостеприимства еще действует? Недавно общался с одной очаровательной, хоть и колючей леди, настроение миролюбивое. Кивнул Аято. Тот, запинаясь, начал выкладывать подарки на свободный ящик. Сначала — бутылка элитного виски. Татара, не двигаясь, перевел взгляд с бутылки на Аято, потом на Алекса. Пальцы медленно сомкнулись на подлокотниках. Затем — букет цветов, набор черных ручек и чернил с металлическим ароматом. Фигурка X в тени дрогнула. Голова слегка наклонилась, словно принюхиваясь. Потом — корзина с кофе и, наконец, гигантский плюшевый змей, которого Алекс водрузил на ящик, похлопав по «голове». — Это ваш новый начальник охраны. С ним не спорят. Аято, закончив, отступил, сжимая в руке брелок-череп. Татара медленно поднялся. Его высокая фигура заслонила тусклый свет. — Объяснись, — голос из-под маски низкий, без эмоций, но в воздухе заструилось напряжение. — Кто ты? И что значит этот... фарс? Алекс ухмыльнулся, глаз блеснул. — Фарс? Дипломатия, дружище. Меня зовут Алекс. А это... — обвел рукой подарки, — знаки добрых намерений. Видел вашего посланца. Вспыльчив, но, уверен, исправится. — Взгляд на Аято заставил того покраснеть и отвести глаза. — Он сказал, твой лидер хочет меня видеть. Видишь. Я здесь. Но присоединяться к вашему... шалашу... — с легкой насмешкой окинул взглядом подземелье, — не хочу. Неинтересно сидеть в подземелье и строить козни. Скучно. Сделал паузу. — Но вопрос: почему бы нам не иметь... дружеские отношения? — Произнес с наигранной легкостью, но глаз стал твердым. — Я не нападаю на вас. Не мешаю. В отличие от некоторых, — взгляд на Аято, — кто любит нападать в подворотнях. Я гуляю, пою, строю кое-что... Возможно, интересы пересекутся. Зачем враждовать? Замолчал, глядя на Татару. В зале повисла тяжелая пауза. Даже X вышла из тени на шаг вперед, ее поза выражала напряженное, невероятное любопытство. Татара медленно протянул руку, взял бутылку виски. Повертел ее, изучая этикетку. Взвешивал не подарок, а самого Алекса. — Дружеские отношения, — наконец произнес он, и в голосе впервые появился оттенок чего-то, кроме холодной отстраненности. — С дарами и... игрушками. Необычная тактика. Поставил бутылку обратно. — Ты либо гениальный стратег, либо полный безумец. — А почему не то и другое сразу? Обычный гуль пришел бы, убил бы Аято, сожрал, усилился и пошел бы сжирать вас одного за другим. Я же пришел с миром. И с кофе. Татара издал короткий, низкий звук, нечто среднее между кхмыканьем и сдержанным смешком. — Мы будем... наблюдать, Алекс. Твои «дружеские отношения» приняты к сведению. Но помни: «Древо» не терпит предательства. Или глупости. — О, обожаю правила, — театрально положил руку на грудь. — Особенно свои. Ну что ж, рад, что выяснили. А теперь, если позволите, у меня город, который не перестроит себя сам. Кивнул, развернулся и, насвистывая, направился к выходу, оставив лидеров опаснейшей организации в полном, абсолютном замешательстве среди кофе, гигантского змея и бутылки виски. Аято смотрел вслед, сжимая брелок. Алекс уже почти скрылся в темном проеме, его силуэт растворялся в сумраке. Но вдруг замер. Медленно, очень медленно развернулся. Движение было плавным, полным неожиданной грации. Тусклый свет выхватывал из мрака очертания забинтованного торса и единственный горящий глаз. Глаз был прикован к Аято. Вся легкомысленность исчезла, сменившись чем-то тяжелым, пронзительным и бесконечно усталым. — Эй, пацан, — голос прозвучал тише, но как натянутая струна, режущая тишину зала. — Я тебе там одну вещь сказал, а ты, похоже, пропустил мимо ушей. Сделал шаг назад, в круг света. Взгляд скользнул по Татаре, по X, и снова остановился на Аято, который невольно выпрямился под этим взглядом. — Добрыми... — произнес это слово с особой весомостью, — ...могут себе позволить быть только сильные. Пауза. Слова повисли в воздухе. — Только те, — продолжил, и голос приобрел металлический отзвук, — кто не боится, что его доброту примут за слабость. Кто не нуждается в постоянной демонстрации когтей. Кто уверен в своей силе настолько, что может позволить себе... милосердие. Или даже глупость, вроде подарка игрушечному зайчику вспыльчивому юнцу. Глаз сузился, словно видел не только Аято, но и всю его боль. — Злоба, ненависть, желание всё ломать... это оружие слабых. Громкое, заметное, но хрупкое. Им пользуются те, кто внутри сломан. Истинная сила... — постучал себя в грудь костяшками, бинты издали глухой звук, — ...тихая. Она не доказывает. Она просто есть. И позволяет выбирать. Быть тем, кем хочешь. Даже добрым. Даже если вокруг — один лишь ад. Посмотрел прямо на Аято, и во взгляде не было насмешки. — Подумай об этом, прежде чем в следующий раз бить ногой в стену только потому, что тебя проигнорировали. Сказав это, не стал ждать ответа. Развернулся и ушел по-настоящему, шаги быстро затихли в темноте. В зале — немое, ошеломленное затишье. Слышно лишь тяжелое, сдавленное дыхание Аято. Рука в кармане так сильно сжимала брелок, что металлический череп вот-вот треснул. Не смотрел ни на кого, щеки горели. Татара медленно опустился в кресло. Пальцы обхватили подлокотники. Смотрел в пространство. А из теней доносилось едва слышное, почти кошачье мурлыканье. X, казалось, была довольна. Очень довольна. Слова Алекса, как ключ, подошли к замку её натуры. Смотрела на сгорбленную спину Аято, и в её зеленых глазах, скрытых маской, читалось нечто новое — не жалость, а понимание. И ненасытный интерес.