Часть 15

Неделю спустя подземный город Нагараджи был неузнаваем. Стены, некогда грубые и осыпающиеся, сияли теперь как отполированный чёрный обсидиан. Исполинские колонны, напоминающие рёбра древнего дракона, упирались в своды. Фосфоресцирующие минералы в потолке источали мягкий, призрачный свет. Воздух стал прохладным и чистым, с лёгким металлическим привкусом. В центре зала на каменном монолите были разбросаны чертежи с причудливыми схемами механического крота, усеянного алмазными зубами. Алекс прислонился к колонне. Водил пальцем по сложным расчётам, бормоча себе под нос, жестикулируя свободной рукой. — Подача раствора на основе Rc-клеток... Через сопла в головке. Упрочнит стенки, снизит трение, охладит буровую... И сразу создаст гладкую поверхность. Строитель и отделочник в одном флаконе. — Провёл рукой по бумаге. Лицо озарила усталая, но довольная улыбка. — Сложно, чёрт возьми. Но попробую. Почесал затылок. — Энергии... нужно много. Кладбища... да, халява. Незаметная. — Фыркнул. — Ха, вот неловко вышло. Какой-то голодный товарищ почти добрался до свежего «лакомства», а мой Василиск, недолго думая, почти всего его и сжевал. Пришлось в качестве извинений выплюнуть ему руку обратно. Неловко. Очень неловко. Выпрямился. По телу пронзил первый, едкий спазм. Горький привкус медной монеты заполнил рот — знакомый предвестник нарушения баланса. — Чёрт, — сипло выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается и плавится. Поглощение останков Нагараджи... Идиотская авантюра. Сила, текущая по венам, чужая, едкая, разъедает изнутри. Хочется сдохнуть от этого противного чувства. Тело начало меняться против воли. Зрение помутнело, окрасив мир в кислотные оттенки зеленого и лилового, а затем резко прояснилось, став до болезненного острым. Видел каждую пылинку в воздухе, каждую микротрещину на отполированном полу. Кожа под одеждой затвердела, превращаясь в чёрную, чешуйчатую броню. Рос. Форма теряла человеческие очертания, превращаясь в гигантского гуманоида-дракона с мощными четырьмя крыльями. Каждый мускул горел огнём. — Ладно... раз уж так... — мысли плыли, с трудом цепляясь за реальность. — Перенесу всё... все эти проклятые Rc-клетки... в этот проект... Иначе... сгорю... Сконцентрировался, собрав остатки воли. Мощь этой формы, нестабильная и дикая, начала перетекать, концентрироваться перед ним. Из груди, с тихим шипением рвущегося пространства, стало выходить нечто колоссальное. Существо, заполнившее собой весь центральный тоннель. Его тело было словно выточенным из цельного куска чёрного нефрита, с вибрирующими, многоуровневыми буровыми головками вместо пасти. «Василиск, Пронзающий Небеса Левиафан». Когда процесс завершился, форма Какуджи распалась. Мир опрокинулся. Пол рванулся навстречу, своды поплыли над головой. В ушах зазвенела пронзительная, сметающая все мысли тишина. Рухнул на колени. Удар о камень отозвался глухой болью во всём теле. Выплюнул сгустки чёрной, вязкой крови. Внутри была не просто пустота — ледяная, сосущая ломота, будто все внутренности вывернули наружу и заморозили. — До SS-класса... и не дотягиваю сейчас... — осипшим шёпотом констатировал, с трудом поднимаясь на ноги. — Чёрт... когда я последний раз спал...? Свистнул. Несколько меньших «рабочих» Василисков, стоявших на страже, приблизились. Прикоснулся к ним. Их сущность растворилась, вливаясь в него, восстанавливая силы. Касание принесло облегчение, как глоток воды в пустыне, но лишь на краткий миг. — Хватит этого геройства... — прошептал, чувствуя, как дрожь в руках понемногу отступает. — Надо отдыхать... иначе я действительно помру. Левиафан рыкнул, чувствуя самочувствие Алекса. — Да, boy, надо отдохнуть, — прошептал уже более твёрдым голосом, глядя на исполинского «Левиафана», который замер в ожидании команды. — Теперь, малыш, приступай. Уголь, руды, минералы, алмазы... Всё, что скрыто в глубокой тьме. Потрепал каменную шкуру твари, словно это была голова верного пса. Пошатываясь, развернулся. — А я... а я пойду кофе попью в «Антейку». Пока ещё могу. *** Пять часов спустя дверь в кофейню «Антейк» открылась с привычным нежным звонком. Алекс замер на пороге на мгновение, ослепленный тёплым жёлтым светом после холода и мрака катакомб. Его кожа ощутила уютную жару кофейни почти как ожог. Внутри шипело взбитое молоко. Тихо переговаривались за столиками немногочисленные посетители-гули. Пара гулей в углу, мирно беседующая за чашками эспрессо, разом замолкла и застыла, почуяв волну инстинктивного, животного страха, исходившего от вошедшего. Их тела напряглись сами собой. Вошедший парень не привлёк бы особого внимания со стороны постороннего. Высокий, сухощавый, в свободной гавайской рубашке с ярким узором, синих шортах и тёмных очках-авиаторах. Бело-чёрные волосы небрежно собраны в небольшой пучок на макушке, что открывало скулы и шею. Выглядел как типичный расслабленный турист. «Каждая клетка тела кричит от боли, и единственное, чего я хочу, — провалиться в сон на неделю, но эти чертовы эклеры пахнут так божественно, что даже эта адская боль не может заглушить голод», — промелькнула мысль. Его лицо расплылось в ленивой, беззаботной ухмылке. Лениво обвёл взглядом зал. Взгляд скользнул по Ризе Камиширо — та сидела одна у окна, медленно помешивая ложкой в крошечной чашечке кофе. Лавандовые волосы, большие, такого же цвета глаза, задумчивые и немного скучающие. За другим столиком, с идеальной осанкой, восседал Шу Цукияма — Гурман. Одет в безупречный костюм цвета баклажана, с шёлковым платочком в нагрудном кармане. Пурпурные волосы уложены с безупречной точностью. Изучал меню через полузакрытые веки. Пальцы с изящно подпиленными ногтями медленно, с театральной грацией, барабанили по столешнице. Алекс ухмыльнулся про себя и направился к стойке. Тоука, с нахмуренным лбом, пыталась освоить искусство латте-арта, но получались лишь бесформенные кляксы. Эйджи терпеливо ей что-то объяснял. И была ещё Кая. Переставляла чашки. Теперь, когда она повернулась боком, стало заметно небольшое, но явное округление под фартуком. Двух-трёхмесячный срок, не больше. Подошёл к ней сзади. Нежно обнял за плечи, на секунду прижавшись к ее животу. Его острое чутье уловило не только ее знакомый запах, но и едва уловимый, совершенно новый, сладкий и хрупкий аромат будущего ребенка. На его лице на долю секунды промелькнула смесь нежности, тревоги и огромной ответственности. Затем он снова натянул маску шутника. Звучно чмокнул её в щёку. — Вижу, ты добилась своего, — его голос, сорванный криком в подземелье, прозвучал на ухе как шорох наждака, но в нем дрожала такая теплая, неподдельная нежность, что у Каи по спине побежали мурашки. Кая вздрогнула от неожиданности, но, узнав, не оттолкнула. На обычно сдержанном лице проступил румянец, в уголках губ заплясали ямочки. Отшутилась, слегка толкнув локтем: — Мог бы и поздравить нормально, а не пугать как вор в ночи. Взяла поднос и, грациозно двигаясь, несмотря на изменённую походку, принесла к его столику дымящийся капучино, чашку чёрного чая и тарелку с эклерами. Сама опустилась в кресло напротив, с облегчением пристроив руки на животе. — Где пропадал? — спросила, голос звучал мягко, без привычной стальной нотки. Выглядела умиротворённой. Снял очки, убрал непослушную прядь волос со лба и сделал большой глоток кофе. — Хм, да так, ничего интересного, — развёл руками, глаза играли. — Гулял по городу, наслаждался видами. Встретил одну... неряшливо очаровательную писательницу. Весьма колючую особу. Потом меня нашёл брат Тоуки, Аято, пригласил в гости в «Древо Аогири». Правда, я обломал им привычную картину, когда явился с подарками. В итоге разошлись, как в море корабли. По-дружески. — Взял эклер и откусил половину. — После, — прожевал, делая театральную паузу, — нашёл кое-что интересное. Катакомбы. Заброшенные, ну ты знаешь. А я, как ты знаешь, реставратор по призванию. Месяц там копался. Потом, — многозначительно поднял бровь, — решил возобновить... скажем так, культурный обмен с той самой писательницей. Не очень удачно. На меня почему-то опять обиделись «Аогири», решили, что я козни против них строю. Ошиблись, конечно. В итоге снова разошлись, все немного обиженные, но живые. — Махнул рукой. — Отреставрировал город, воссоздал буровую установку. Теперь копаю вглубь, к залежам минералов. В общем, скукота. Ничего интересного хахаха. Произнёс это с невозмутимой легкостью. Кая слушала, подперев щёку рукой, и качала головой, но в глазах читалось умиление. В этот момент из-за своего столика поднялся Шу Цукияма. Поправил манжеты с такой медленной, отточенной грацией, что движение показалось бесконечно долгим. Изящной походкой приблизился к их столике. Взгляд, полный интеллектуального любопытства, скользнул по Алексу. — Прошу прощения за бестактность, — голос был бархатным, с лёгкой аффектацией. — Но мне показалось, я услышал нечто о буровых установках и реставрации катакомб. Невероятно интригующая тема для светской беседы. Не сочтите за грубость, но ваш вид... — сделал многозначительную паузу, окидывая Алекса с ног до головы взглядом знатока, — ...совершенно не соответствует столь... индустриальным увлечениям. Ризе, услышав голос Шу, обернулась. Скучающее выражение лица сменилось мимолётным интересом. Фиолетовые глаза с любопытством изучали Алекса. Алекс откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и широко ухмыльнулся. Голубой глаз сверкнул весёлым озорством. — Внешность, дорогой мой, — сделал акцент на слове «дорогой», — обманчива. Под этой гавайской рубашкой может скрываться что угодно. Душа инженера, например. Или что-то поинтереснее. — Многозначительно потягил кофе. В воздухе «Антейку» повисла напряжённая, но любопытная тишина, нарушаемая лишь шипением кофемашины. *** Медленно отпил глоток кофе, поставив чашку с тихим, но отчётливым звоном о блюдце. Голубой глаз, холодный и оценивающий, устремился на Шу. — Так чего ты хочешь, Цукияма? — голос потерял все следы предыдущего веселья, став низким и ровным, почти металлическим. — Я, как видишь, немного занят. Мог бы и подождать, пока моей собеседнице наскучит моя компания. Тоука, стоявшая поодаль у стойки, замерла с тряпкой в руке. Услышав про брата, невольно сделала шаг в их сторону, но остановилась. Скрестила руки на груди, фиолетовые глаза сузились, наблюдая. Эйджи за стойкой замедлил движения, нервно проводя тряпкой по одной и той же точке на столешнице. Шу лишь изящно выдохнул, поднеся руку к груди в притворном смущении. Пальцы сложились в изящный жест. — О, простите мою непростительную бестактность, — склонил голову, но в тоне слышалась лишь утончённая насмешка. — Ваша спутница, безусловно, очаровательна. Но, видите ли, некоторые темы... — сделал паузу, губы изогнулись в сладковатую улыбку, — ...источают такой уникальный аромат, что просто невозможно устоять. Факт что вы гуль и можете есть человеческую еду. Эти эклеры для людей, это понятно по запаху и ещё. Буровые установки... реставрация подземелий... и вы, такой... неординарный молодой человек, скрывающийся за столь... курортным экстерьером. — Пренебрежительно кивнул в сторону гавайской рубашки. — Моё любопытство берёт верх над светскими условностями. Пальцы совершили в воздухе лёгкое движение, будто вращая воображаемый бокал дорогого вина. — Я просто не могу не поинтересоваться... Каков на вкус... ваш проект? Я имею в виду, с эстетической точки зрения, разумеется. Созидание... разрушение... это ведь всегда такой пикантный, болезненный и... восхитительный дуэт. Алекс громко, с преувеличенной театральностью, вздохнул. Отставил чашку и повернулся к Кае. Выражение лица мгновенно смягчилось, стало нарочито-жалобным. Взял её руку, лежавшую на столе, и прижался к её ладони щекой. Кожа его щеки была тёплой, а её ладонь — прохладной. — Неужели я так молодо выгляжу, — проворковал с комичной обидой в голосе, глядя на Каю умоляющими глазами, — а я ведь, между прочим, на три года старше Шу Цукиямы, известного как гурман... Кая, оставишь ли ты такого скучного меня ради столь утончённой беседы о... вкусе буровых установок хы-хы? Произнёс это достаточно громко, чтобы слышал Шу. Тон был полон паясничания, но в глазах, прикрытых для Каи, читалась искренняя просьба сыграть along. Кая покраснела. Сжала его пальцы в ответ, пытаясь сохранить невозмутимость, но уголки губ дрогнули. С лёгким, преувеличенно страдальческим вздохом, поднялась. — Ладно, ладно, — сказала, стараясь говорить строго, но получалось скорее нежно. — Не буду мешать вашему... высокоинтеллектуальному диалогу. Только не деритесь и не разносите кафе. — Бросила предупредительный взгляд на обоих. — Спасибо, дорогая Каячка. Она ушла за стойку, где тут же была атакована шепотом со стороны Тоуки: «Что ему опять нужно? Он же спровоцирует драку!» Как только Кая отошла, всё подобие веселья испарилось с лица. Откинулся на спинку стула, снова нацепив тёмные очки. Поза выражала предельную расслабленность, но каждый мускул был собран, как у хищника. — Ну так что, — голос снова стал низким и прямым. — Конкретно, Цукияма. Я не умею и не люблю вести аристократические рауты. Избавь меня от этого. Говори честно, чего тебе надо, или иди и займись дегустацией своего кофе. На другом конце зала Ризе прикрыла рот рукой, скрывая лёгкую, заинтересованную улыбку. Фиолетовые глаза блестели. *** Шу Цукияма медленно опустился на свободный стул напротив. Не спеша снял перчатку, движения были отточенными и театральными. — Конкретно, — произнёс, растягивая слово, — я хочу увидеть. Вы не строите очередной сквот для бомжей, не так ли? Такая энергия, такой... размах, потраченные на груду щебня? Нет. Это будет нечто иное. И я, — приложил руку к груди, — как ценитель всего исключительного, хотел бы быть среди первых, кому откроют этот... новый шедевр. Возможно, я даже найду его... вкусным. Во всех смыслах этого слова. Глаза блеснули загадочно и голодно. Алекс вздохнул, снял очки и протёр переносицу. Взгляд оставался острым. — А так ты хочешь посетить город? — произнёс с лёгкой, почти издевательской улыбкой. — Ну так бы и сказал сразу, без всех этих цветистых реверансов. Завтра. Приезжаешь сюда, и я тебе всё покажу. Но, — поднял палец, и голос стал твёрже, — есть правила. Куда же без них. Откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу, и перечислил пункты на пальцах: — Первое: не буянить и слушаться меня. Везде и во всём. Второе: не нападать на местную живность. Цукияма слегка приподнял изящно очерченную бровь. Пальцы замерли в воздухе. — Местную... живность? — растянул слова. — Да, местную, — отхлебнул кофе, голос звучал почти буднично. — Пока там обитают в основном змеи. Разных размеров. Но при нападении почти все нападают в ответ. Шанс выжить, впрочем, есть. Они всего-то... откусят руки и ноги. — Сделал небольшую паузу. — Они, знаешь ли, немного расисты. Вот и делают недоброжелателей... Своими. За пару укусов. Поставил чашку с тихим, но отчётливым звоном. — Что ещё... Ах да. Не брать с собой людей. Само собой разумеется. И не сообщать об этом месте другим. — Взгляд стал тяжёлым, несущим скрытую угрозу. — Вести себя прилично. Не нападать на меня или моих спутников, друзей, знакомых. — Тяжко вздохнул, и пальцы принялись барабанить по столу. — Я понимаю, что ты немного... помешанный на вкусах, «гурман». Я знаю, какой ты человек. Что ты ценишь вкусы и ищешь самую изысканную пищу. Тут голос изменился. Стал глубже, тише, но каждое слово обрело стальную весомость. Говорил, глядя куда-то в пространство перед собой, но мимолётный, быстрый взгляд скользнул по Ризе, сидевшей у окна. Она замерла. Длинные ресницы дрогнули. — Я понимаю, что мир гулей — не место для слабых. И я понимаю, что каждый пришёл к выживанию разными способами. И, соответственно, их поведение и психика может... отличаться. — Сделал паузу. — От гуля, которого запытал следователь до такой степени, что он стал садистом и начал причинять боль другим, чтобы заглушить свою. — Джейсон. Имя витало в воздухе, неозвученное. — А ещё, например, убийцу, что убивал и людей, и гулей, и даже свою семью, а потом в искупление меняется. — Или понимаю, что убивавшие раньше для забавы, ради силы и власти, делают из своего окружения и мира. А они, из-за своего страха, идут за ними. И это порочный круг уробороса, пожирающего сам себя. Ведь если они этого не сделают, то сами станут жертвами. Резко оборвал себя, с силой проведя рукой по лицу. — Чёрт. Меня прорвало на философию. Бесит, в общем. Бесит высокомерие. В себе, в окружении... Ладно. — Посмотрел прямо на Цукияму, и в глазах не осталось ни шутки, ни игры. — Убавь его. И будь немного понимающим. Если кто-то ещё захочет посетить город — милости прошу. Я не жадный. Отпил последний глоток холодного кофе и закончил, глядя прямо на Тоуку, которая уже готова была прожевать свой собственный кулак от нетерпения: — Цукияма, будь добр... Тоука уже не в терпёж узнать о своём брате. Дашь нам, наконец, поговорить? *** Шу Цукияма медленно поднялся. Лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевала буря — интерес, оскорблённое самолюбие, жгучее любопытство и нечто, похожее на редкое, истинное уважение. Совершил идеальный, почти механический поклон. — Эмейзинг, — прошептал. — Но я не утолил любопытство насчёт того, что вы ели обычную еду, — добавил Цукияма. — А так это не секрет, я одноглазый гуль, — легко ответил Алекс и проявил свой какуган. Кая поперхнулась. Тоука сделала фейспалм. Ризе, слышавшая это, тоже была в шоке. Цукияма неаристократично выпучил глаза, видя невозможное — родившегося выжившего одноглазого гуля. Его мозг думал: «Одноглазый человек-гуль... почти невозможно». Цукияма, не думая, выпалил: — Можно попробовать вашу плоть? — Я по бабам, — невозмутимо парировал Алекс. Цукияма поперхнулся. Его идеально отрепетированная маска аристократа на миг сползла, обнажив чистейшее, детское изумление. Со стороны окна донесся странный звук — нечто среднее между покашливанием и сдавленным хихиканьем. Ризе прикрыла рот ладонью, но ее плечи мелко и предательски вздрагивали. Алекс достал яблоко из Rc-клеток и протянул его Цукияме. — На, держи и больше не беспокой меня по этому поводу. — Эм, пожалуй, я откланяюсь. До завтра, — взгляд скользнул по Алексу, по Тоуке, по Ризе, впитывая каждую деталь. Развернулся, и плащ развелся за ним, как театральный занавес. Воздух в кафе наконец-то выдохнул. Тоука тут же ринулась к столу, фиолетовые глаза пылали. — Ну?! — выдохнула, хватая за рукав. — Где он? Что с ним? Говори! Алекс смотрел на захлопнувшуюся дверь. Затем взгляд упал на Тоуку — ее перепуганное, осунувшееся лицо, сжатые в кулаки пальцы. Вся его напускная бравада, вся язвительность разом ушли, оставив после себя лишь бесконечную, вымотавшую до дна усталость. Он посмотрел на свою руку — ту самую, что только что создавала монстра и впитывала Василисков, — и спрятал ее в карман. И нежность. Такую же знакомую и неизменную, как стены его подземного города. — Садись, — тихо сказал он, отодвигая соседний стул. — Расскажу всё, что знаю.