Часть 16

— Садись, фиалка, — голос прозвучал тише, усталее. — Расскажу. Всё хорошо. Ну... почти. Откинулся на спинку стула. Смотрел, как Тоука приближается с лицом, на котором буря беспокойства сменялась готовностью к драке. Губы тронула улыбка — нежная, но с привычной долей безумия. — О, фиалка, — протянул он, сделав лёгкий, воздушный жест рукой, словно очерчивая её силуэт в воздухе. — Ты с каждым днём становишься краше, честное слово. Ещё пару лет — и будешь тем самым цветком, за которым будут оборачиваться даже девушки. Вызвать такую чистую, белую зависть — это дорогого стоит. Тоука, уже готовая выпалить вопрос о брате, замерла с открытым ртом. Щёки, обычно бледные, залились густым, багровым румянцем. Сглотнула, пытаясь найти слова, но издала лишь нечто среднее между мычанием и шипением. Фиолетовые глаза расширились от неожиданности и смущения. Со стороны Ризе донёсся едва слышный, восхищённый вздох. Эйджи за стойкой замер, зажав в белом от напряжения кулаке мокрую тряпку. Видя её реакцию, не удержался и рассмеялся — тихим, раскатистым смехом, от которого зазвенели чашки на стойке. — Оу! — воскликнул, поднося руку к сердцу с преувеличенным восхищением. — А теперь ты и вовсе похожа на тот самый аленький цветочек из сказки. Тот, что алел от смущения и гнева одновременно. Ха-ха-ха! Прямо загляденье! Вытер мнимую слезу умиления. Тоука, наконец, нашла в себе силы сжать кулаки. Её кожа пылала, по спине пробежали мурашки. Кукакэ под кожей спины дрогнул, пытаясь проступить, но под взглядом его голубого глаза и потоком дурацкой лести застыл. — Да заткнись ты уже! — выпалила она, но в голосе уже не было прежней ярости, лишь растерянное раздражение. — Где... что с Аято?! Вздохнул. Смех стих, сменившись более серьёзным, но всё же тёплым выражением. Потянулся через стол и... легонько щёлкнул её по носу. — Аято, этот кретин, — заговорил, голос стал ниже, доверительным, — напал на меня, когда я спал на крыше. Думал, что я игнорирую его вызов. — Покачал головой. — Не переживай. Не стал его бить. Просто... схватил и подержал, пока не устал вырываться. Как бульдога за шиворот. — Сделал паузу, глядя на её напряжённое лицо. — А потом повёл себя как старший брат, которого у меня, похоже, никогда не было. Свёл в магазин. Купил ему пару безделушек. Брелок с черепом и... — многозначительно подмигнул, — ...пушистого зайчика. Для баланса, понимаешь? Откинулся назад. На лице появилась лёгкая, искренняя озабоченность. — Надеюсь, когда он узнает, что и ты получила своё... — взгляд на секунду скользнул по её фигуре, — ...он не попытается прикончить меня из принципа. Хотя, — снова ухмыльнулся, — с зайчиком в кармане это будет выглядеть не так уж и угрожающе. Тоука слушала. Гнев постепенно таял, сменяясь сложной смесью облегчения, стыда и неловкой благодарности. Опустила глаза. Сжатые кулаки разжались. Прошептала, почти невольно: — Он... он носит этого зайчика? — Пристёгнул к молнии на куртке, — с торжеством сообщил Алекс. — Прямо рядом с черепом. Зрелище, скажу я тебе, душевное. Ну что, успокоилась, моя колючая фиалочка? Может, теперь и ты соизволишь выпить со мной чашечку кофе? А то я тут весь такой одинокий и несчастный. Пока она переваривала слова о брате, поднял на неё взгляд. Голубой глаз сиял озорной искоркой. — Тоука-чан, — начал он, голос стал заговорщицким. Облокотился на стол, подперев подбородок рукой. — А хочешь эксклюзивную экскурсию в мой город? Обещаю не кусаться. — Прищурился и оскалился в ухмылке. — Ну, разве что ты сама не попросишь. Особо настаивать не буду, но отказываться не стану. Сделал паузу. Палец принялся вырисовывать невидимые схемы на столешнице: — Можешь позвать дядю Йому и ещё кого-нибудь, кого сочтёшь нужным. А я... — многозначительно понизил голос, — ...попробую на время забрать твоего братика из «Аогири» и устроить вам настоящую семейную встречу. Без лишних глаз и мечащих молнии крыльев. Откинулся назад. Взгляд стал мягче. — Ты подумай. Ладно? — Поднялся со стула, движения плавные и лёгкие. Достал маленькую сумку с толстыми пачками денег и отправил скользящим движением по столу в сторону Каи. Потянулся, с наслаждением хрустнув позвоночником, и небрежно провёл рукой по голове Тоуки, чуть взъерошив фиолетовые пряди. — А я пойду. До завтра, колючка. Прежде чем она успела огрызнуться, развернулся и вышел из кафе. Спустя некоторое время он стоял на пороге её квартиры. Преобразился. Исчезли дурацкие шорты и гавайская рубашка. Простые чёрные брюки и тёмная водолазка, обтягивающая рельефный торс. Бело-чёрные волосы убраны с лица, открывая высокий лоб и скулы. Выглядел серьёзным. И опасно привлекательным. Дверь открылась. На пороге возникла Сен. В просторной домашней футболке и мягких спортивных штанах, зелёные волосы собраны в небрежный пучок, на лице — ни следа привычного макияжа. Увидев его, замерла. Глаза широко распахнулись, скользнули по его новому образу. Сердце сделало в груди громкий, предательский удар — бум — отозвавшись эхом в тишине коридора. В руках держал небольшую, но изящную коробку из тёмного дерева. Без лишних слов открыл крышку. Внутри, на мягкой чёрной ткани, пульсировало нечто невероятное. Центральный объект — размером с человеческое сердце, сотканный из мельчайших, переливающихся перламутром чешуек. Тёплое на ощупь и... билось. Ровный, гулкий ритм — бум... бум... бум — наполнял тишину. Вокруг, словно планеты, лежали двадцать меньших, но таких же живых «сердечек». От него пахло озоном после грозы и холодным камнем. — Здравствуй, Сен-чан, — голос прозвучал тихо, без привычной хрипотцы, почти ласково. Голубой глаз горел не знакомым ей безумным огнём, а каким-то новым, сконцентрированным пламенем. Сунул коробку в её руки. Она машинально взяла, не в силах отвести взгляд от его лица. Видела впервые без бинтов, без масок. Резкие, но красивые черты, шрам через бровь. Запоминала каждую деталь. — Маленькие можно съесть. Очень насыщенные. А большое... — кивнул на главное сердце, — ...тоже можно, но лучше оставить. С ним спать. Оно как... подушка-обнимашка. С ним спится крепче и не снятся кошмары. Сделал шаг назад, засовывая руки в карманы. — Взамен хочу забрать Аято на ту самую семейную встречу. Но... — посмотрел прямо, и в взгляде загорелся тот самый, дикий огонь. — Жажду, чтобы ты пошла со мной. Можешь называть это свиданием, если хочешь. Обвёл рукой пространство. — Перестроил Нагараджи. Думаю, тебе понравится место, в котором ты когда-то сформировала «Древо Аогири». Оно теперь... другое. Резко выдохнул. Дыхание стало чуть сбивчивым. Провёл рукой по лицу, пальцы дрогнули. — Чёрт, Сен... Сейчас изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не наброситься на тебя и не обнять до потери пульса. — Сказал с такой искренней, животной прямотой, что перехватило дыхание. Сделал резкий, порывистый шаг назад, будто отрывая себя от магнита её присутствия. — Ладно. Мне надо бежать. Пока ещё себя контролирую. Ты... ты такая милашка в этой своей домашней одежде. До завтра. Развернулся и зашагал прочь быстрыми, длинными шагами, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Она осталась стоять посреди прихожей, прижимая к груди абсурдную коробку. Дерево было гладким, тёплым от его рук. Слишком тёплым. Бум... Бум... Бум... Ритмичный, живой стук из-под крышки отдавался в костях, вторил бешеному биению собственного сердца. Медленно, почти не дыша, приподняла крышку. И снова замерла. Самое чудовищное и самое прекрасное, что когда-либо дарили. Сердце. Настоящее, живое, бьющееся. Оно пульсировало в такт дыханию, излучая странное, согревающее тепло. Двадцать меньших копий вокруг перешептывались на языке тихих, мерцающих всплесков. «Маленькие можно съесть. Очень насыщенные.» Желудок предательски сжался не от голода, а от осознания чудовищной щедрости. «А большое... лучше оставить. С ним спать. Оно как подушка-обнимашка.» Прижала ладонь к главному сердцу. Тепло пронзило кожу, прошло по руке и разлилось по груди, согревая что-то холодное и спящее глубоко внутри. «Я жажду, чтобы ты пошла со мной. Можешь называть это свиданием.» Воздух снова перехватило. Свидание. Он не предлагал свидание. Он предлагал спуститься в перерождённое чрево его мира. И он жаждал этого. Жаждал её. «Я сейчас изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не наброситься на тебя...» По спине пробежала дрожь — не страха, а чего-то острого, электрического. Сказал с такой сырой, животной искренностью, что не оставалось сомнений. И часть... часть отчаянно хотела, чтобы он этого не делал. Другая — проклинала за то, что ушёл. Захлопнула крышку, но тихий стук бум... бум... бум... продолжал звучать сквозь дерево, навязчивый и убаюкивающий. Отнесла коробку в гостиную, поставила на журнальный столик и отступила на шаг. Он перестроил Нагараджи. Место, где зарождалось «Древо». Где она, как X, оттачивала когти. Он превратил его в нечто своё. И звал первой это увидеть. Он заберёт Аято. Для Тоуки. Играл в большую, странную семью, в которую вдруг включил и её. Провела пальцами по гладкой поверхности коробки. Мысли, обычно ясные и острые, как лезвие, метались, сталкиваясь и запутываясь. Манипуляция? Слишком грубо, слишком дорого. Глупость? Слишком продуманно. Искренность? Это было самое пугающее. Он видел не X. Не Такацуки Сен, холодную писательницу. Он видел ту, что пряталась под всеми этими слоями. И вместо того чтобы использовать это, он... подарил ей бьющееся сердце. — Чёртов сумасшедший... — прошептала в тишину комнаты, и губы сами собой дрогнули в подобии улыбки. Завтра. Он ждёт в туннелях. На свидание. Посмотрела на коробку. На это абсурдное, тёплое, живое доказательство его безумия. И впервые за долгие годы ледяная крепость дала трещину, и сквозь неё пробилось не страх, а ослепительное, до дрожи, любопытство к тому, что же будет дальше.