Часть 18

Час спустя группа углубилась в туннели 24-го района. Воздух сменился — стал резким, чистым, пахнущим озоном и мокрым камнем. В темноте впереди с гипнотическим плик-плик падали капли воды. Их шаги отдавались глухим многоголосым эхом, поглощаемым темнотой. Свет фосфоресцирующих грибов отбрасывал прыгающие тени на стены, заставляя очертания туннеля плыть. Из мрака материализовались три фигуры. Аято переминался с ноги на ногу, скрестив руки на груди. Палец нервно выстукивал ритм по собственному локтю. Норо стоял молча, высокий и неподвижный. Его маска с огромной улыбкой казалась частью темноты. И… Х. Забинтованная с ног до головы, маленькая, хрупкая. Её молчание было плотнее любого звука. Алекс не сбавил шаг. Подошёл к Сен так близко, что между ними не осталось воздуха. Без слова их кагуганы вспыхнули одновременно — его кроваво-красный ксеноморфный узор и её багровый, похожий на цветок. Их обычные глаза — голубой и зелёный — оставались широко открытыми. Смотрели друг на друга. Вызов. Признание. Он протянул руки. Не хватал — предлагал. Открывался. Она замедлила шаг. Сделала крошечную, почти незаметную паузу. Её зелёный глаз за маской расширился от вспышки чистой, животной паники. Она закрыла его. Сделала последний шаг вперёд. Он обнял её, прижал к себе. Всё её тело на мгновение стало жёстким и хрупким, как собранное из птичьих костей. Потом он начал тереться щекой о её забинтованную голову. Из его груди вырвалось тихое, глубокое урчание. И только тогда напряжение медленно, волной, ушло из её плеч. Она выдохнула. Её собственное, чуть слышное урчание в ответ прозвучало как капитуляция. Её руки обвились вокруг его шеи. Она тоже слегка, почти нерешительно, потерлась щекой о его плечо. Тоука шагнула вперёд. Резко. Её фиолетовые глаза полыхали. Пахло ревностью — резкой, кислой. Она грубо схватила Сен за плечи, оттащила от Алекса, встала между ними. — Ты совсем охренела, — его голос мгновенно потерял всё тепло. Стал низким, плоским, опасным. Как звук точильного камня. Не кричал, но каждый звук вибрировал от сдавленной ярости. — Отдай. Мою. Прелесть. — Такого я от тебя не ожидала! — выпалила Тоука, сжимая плечо Сен так, что та вздрогнула, но не издала звука. — Что это? Ты будешь встречаться с этим… подростком? Это же… это же ребёнок! Он фыркнул. Плечи затряслись от сдержанного, сухого смеха. Без веселья. — Какую чушь ты несёшь? Мы с ней одногодки. Идиотка. — Ткнул пальцем в сторону груди Сен, не глядя. — Да у неё грудь больше, чем у тебя, кстати. И она всего на три сантиметра ниже. Ты чё, ревнуешь, что ли? Нет? Тогда иди к своему братанчику обниматься и отдай мою прелесть. Сейчас же. Слова ударили Тоуку, заставили отшатнуться. Она посмотрела на Сен, потом на Алекса. Рот приоткрылся. Сен лишь наклонила голову. Её кагуган скользнул по лицу Тоуки, как сканер. — Она… она тоже одноглазая? Как и ты? — пробормотала Тоука, пытаясь найти логику. — Не важно! — резко парировал Алекс. Голос, как хлыст. — А как же Кая и твой ребёнок? — выдохнула она, нащупывая новую точку. Он громко, с преувеличенным страданием, вздохнул. — А что не так? Вчера же говорил, что флиртовал с одной неряшливо очаровательной девушкой. — Кивнул на Сен. — А та, которую ты сейчас держишь как заложницу, знает обо мне больше, чем ты. Я ей выложил всё. С момента, как проснулся здесь. И про недельный марафон с Каей — тоже был в рассказе. — Пауза. Давал словам впитаться, как кислоте. — А что до Каи… Она сама просила «гулят». И получила. Но я не стал относиться к ней холодно после. И когда я рассказывал ей, что флиртую с другой, она не устраивала истерик. А ты… — прищурился, голубой глаз стал щелью, — …ревность проявляешь? Серьёзно? — Я не ревную! — взорвалась Тоука. Щёки залились густым, багровым румянцем. — Критин! Она просто выглядит как ребёнок! — В этом и есть гениальность маскировки, Эйнштейн! — Развёл руки, демонстрируя очевидное. — Она, в отличие от некоторых, думает не только о маске, но и об одежде, которая маскирует телосложение! Элементарно! Тоука замерла. На её лице — полная капитуляция. Пальцы разжались, отпустили плечо Сен. — Извини, — пробормотала, уставившись в пол у своих ботинок. — Да ладно, — тут же смягчился. Плечи расслабились. Голос потеплел. — Иди к брату и… к дяде. Вы же давно не виделись. Тоука, всё ещё алая, цыкнула. Развернулась, пошла к Аято. Тот наблюдал за сценой с раскрытым ртом. Алекс, уже снова обняв Х, широко ухмыльнулся ей. Резко крикнул через плечо: — Аято!! Тот вздрогнул, обернулся. — А что! Алекс сонно зевнул, уткнувшись лицом в макушку Х. Не глядя, лениво махнул рукой в направлении группы: — Он… брат твоей мамы. Твой дядя, короче. Аято, следуя за неуверенным жестом, уставился на Норо. Тот в своей маске медленно поднял длинный палец с чёрным ногтем, ткнул им в собственную грудь. «Я-то?» — Что, Норо?! — выдохнул Аято, окончательно сбитый с толку. Алекс поднял голову, моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке. — Да нет, чё ты… Я об Йомо говорю. Он ваш родной дядя. Но ему, видимо, было до чертиков стыдно, вот и не говорил. — Провёл рукой по лицу. — Чёрт. Похоже, я так ослаб после последнего подвига, что уже путаю тени. Х тихо кашлянула. — Алекс. Они стоят в трёх метрах. Ты… плохо видишь? Что с тобой? — Не переживай, совёнок, просто не выспался, — бодро ответил он, снова обнимая её. Но в этот миг его руки на её спине предательски дрожали. Сердце под рёбрами билось частой, лихорадочной дробью. Он поймал себя. Усилием воли заставил мышцы стать твёрдыми. Х не увидела лица, но почувствовала этот краткий всплеск слабости, тут же скрытый. Йомо мысленно проклинал Алекса. Крупные капли пота выступили у него на лбу под маской. Он не мог встретиться взглядом с детьми. Аято застыл в ступоре. Тоука сделала шаг вперёд. Голос дрожал: — Это… это правда, Йомо-сан? Вы… наш дядя? Наш родной дядя? Йомо замер. Плечи сгорбились под тяжестью тайны. Медленно, с трудом, кивнул. — Д-да… Я брат вашей матери. — Почему?! — вырвалось у Тоуки. В вопросе была не злость, а боль долгих лет одиночества. — Почему вы раньше не сказали?! Она не стала ждать ответа. Шагнула вперёд, обняла его, схватилась за куртку так, как в детстве хваталась за подол платья матери. Аято всё ещё стоял как вкопанный. Его маска надменности дала трещину. Алекс закатил глаза. — Ну сколько можно! Эй, Аято! Подошёл сзади, несильно, но точно пнул его сапогом по заднице. Аято, не ожидая, с коротким вскриком полетел вперёд, врезался в Тоуку и Йомо. Тот инстинктивно поймал племянника. Большие руки на секунду сомкнулись вокруг них обоих. Йомо не смотрел на них. Взгляд — вверх, в темноту сводов. — Простите… — голос низкий, надтреснутый, как старый камень. — Я виню себя. За то, что не спас вашу мать. Мою сестру. Мне… не хватило смелости признаться. Мне было слишком стыдно. Затем его взгляд, тяжёлый, медленно перевёлся на Алекса. — Но это знали лишь Йошимура-сан… и я. Откуда узнал ты, Алекс? Ты не мог этого знать. Алекс фыркнул, сделал невинное лицо. — Я пришелец из параллельной вселенной, где нет гулей, зато есть книги про монстров. И про вас там, как ни странно, целые истории написаны. Ха-ха-ха! — Рассмешил сам себя. Смех одиноко прозвучал в каменном мешке. — И, уверяю, у вас совсем непохожие запахи. Конечно, определил по запаху. Я же не просто так Йомо твоим дядей называл, Тоука. Меня удивляет, что вы, гулята, свою кровь не чуете. Хотя… — притворно задумался, постучав пальцем по подбородку, — может, это моя уникальная особенность? Мысленно добавил: «Да, это лучшая отмазка. Пусть ломают голову». — Ладно, хватит обжиматься! — громко объявил, хлопнув в ладоши. Звук грохнул по стенам. — Идёмте уже в Нагараджи! Приключения ждут! Они нехотя отстранились. Тоука, не отпуская рукав Йомо, бросила на него твёрдый взгляд: — Мы ещё поговорим об этом, дядя Йома. Через некоторое время, когда группа тронулась, Аято отстал на шаг, шипя на сестру: — Ты чё, бессмертная, что ли? — прошипел он, глаза круглые от страха. — Тебе чертовски повезло. Ты как цыплёнок, который норовил клюнуть двух драконов и сову! Они оба… — понизил голос до шёпота, полного ужаса, — …SS-класса, как минимум! Хотя насчёт Алекса я уже ни в чём не уверен. Тоука, не говоря ни слова, привычным движением стукнула его кулаком по макушке. — Да заткнись ты… — выдохнула она. В голосе прорвалась вся усталость, тоска и странная, щемящая нежность. Она посмотрела на него — своего вспыльчивого, глупого, но единственного брата. — Ха… Давно не виделись, братец. Они продолжили путь. Тоннель впереди медленно заполнялся нарастающим, низким гудением. Аято потёр ушибленное место. На его лице мелькнула редкая ухмылка облегчения. Алекс тем временем снова обнял Сен, прижал с силой, будто боялся, что её отнимут. Его кагуган медленно угас. Глаз прищурен, усталый. Грудь вздымалась глубоко и медленно, в такт её дыханию. — Ну что, моя прелесть, — прошептал он, губы коснулись шершавой ткани маски у её уха, — продолжим экскурсию? Покажу самых ужасных и самых прекрасных змеюков. Совершенно детским, сияющим взглядом схватил её руку. Его пальцы, шершавые от камня и в ссадинах, с неожиданной нежностью сомкнулись вокруг её тонкого запястья. Его собственная рука дрогнула — адреналиновая дрожь и чудовищная усталость. — Пошли-пошли! — радостно, но с хрипотцой выдохнул он, начал раскачивать их сцепленные руки, как ребёнок. Воздух со свистом рассекался между их телами. Его свободная рука инстинктивно балансировала, будто он едва держался на ногах. Х не сопротивлялась. Плечи слегка подрагивали в такт этим движениям. Она наблюдала за ним, голова чуть склонена набок. — Не знала, что у тебя есть ребёнок, — голос ровный, как поверхность озера. Но где-то в глубине шевелилась тень острой грусти. Он тут же отпустил её руку, словно обжёгшись. С силой, почти яростью, почесал затылок, сминая пряди. Лицо стало серьёзным и потерянным. — Я… рассказывал про тот семидневный марафон с Каей, да. А про ребёнка… и сам только вчера узнал. — Вздохнул. В звуке — растерянность, странная надежда, давняя боль. — Раньше был… пустым. Очень одиноким. Не так, как ты, конечно. Не было цели. Не было ничего. И как-то сказал себе, что если вдруг… если появится шанс, хотел бы большую семью. Очень большую. — Посмотрел на неё прямо. Глаз невероятно искренен. — А как говорил мой выдуманный арабский дед: «Одна жена — хорошо, две — прекрасно, а три — великолепно! Но ты должен быть во всём лучше меня!» Он выдохнул. Плечи поникли. Шутка не скрыла тяжести. — Я не смогу быть последним ублюдком и бросить Каю с ребёнком. Мне не позволено так поступать. — Произнёс тихо, но с железной убеждённостью. Замолчал, изучая её реакцию. Её дыхание было спокойным. Лишь грудь чуть заметно вздымалась под бинтами. Что за абсурд? — пронеслось у Сен в голове. — Он говорит о семье с тем же безумием, с каким дрался. Это… притягивает. «Не бросит Каю». Значит, его слова о верности — не просто слова. Значит, и ко мне он не остынет, когда найдёт следующую. Это логично. Выгодно. Его внимание… его забота… это инструмент. Приятный. Греющий что-то холодное внутри. Но лишь инструмент. У меня нет права хотеть большего. …Тогда почему его слова о большой семье заставляют это мёртвое что-то сжиматься от боли? — Догадывался, что отреагируешь спокойно… Но не настолько. Надеюсь, не планируешь убивать мою первую… ну, не девушку… мою первую любовь? — выдавил он с наигранной лёгкостью. В голосе прозвучала настоящая тревога. Х медленно покачала головой. Бинты зашуршали. — С чего бы мне это делать? Не импульсивный ребёнок. Прошла через ад и выживала. Там не было места для… чувств. Особенно таких. Тем более, мы даже не пара. Слова были ледяной логикой. Но что-то в них дрогнуло. Словно она убеждала себя. Слова прозвучали как приговор. Его ухмылка сползла. Сменилась на что-то усталое и почти обиженное. Он потупил взгляд. — Понятно, — тихо произнёс. В голосе не было безумия. — Логично. Как всегда, логично… И тут же, будто щёлкнув выключателем, надел маску шута. Издал драматический стон, схватился за грудь, рухнул на каменный пол. Глухой удар о плиты отозвался тупой болью во всём теле. Он громче застонал. — Ты ранила меня! В самое сердечко! — голос приглушённый из-под бинтов. — Умираю! Лежал неподвижно, в пыли. Сен несколько секунд смотрела на него. Потом раздался её сдавленный, хриплый смешок. Кхе-кхе-кхе. Наклонилась, схватила за руку, потащила по полу. Бинты на её руках натянулись. — Вставай. Мне неприятно тебя тащить. — Не-а, — упрямо буркнул, позволяя себя волочить. — Только истинный поцелуй любви сможет оживить меня! Сен остановилась. Посмотрела на его неподвижную фигуру. Воздух сгустился. Наполнился тихим, нарастающим гулом — бум… бум… бум… — стучали их сердца. Медленно, почти нерешительно, она наклонилась. Её губы, мягкие и прохладные, коснулись его щеки сквозь ткань. Чмок. Он вздохнул полной грудью, как вынырнувший из воды. — Живой! — провозгласил и тут же добавил, снова падая в её руки: — Теперь понеси меня! На руках! Как принцессу! — Ты невыносим, — прошептала она. Но её руки уже обвились вокруг его торса. Пальцы почувствовали под бинтами и тканью неестественный жар. Он горел. Она сделала шаг, принимая его вес. Её колени чуть подкосились. Он был не просто лёгким — он был истощённым. Каждое ребро прощупывалось. И в этот миг её «зачем» и «почему» смолкли. Остался простой импульс — удержать. Не дать упасть и разбиться. Под бинтами её лица запылал густой румянец. Она была благодарна, что лицо скрыто. — Ну и ну, — фыркнула Тоука, наблюдая за спектаклем. Ухо дёрнулось. — Он совсем свихнулся. — Зато она, кажется, тоже, — негромко парировал Аято. Шу Цукияма стоял поодаль, прикрыв рот пальцами. Глаза блестели от наслаждения. Восхитительно... Эта грубая физиология, прикрытая детскими игрищами... Изумительный контраст. Йомо и Норо шли молча. Йомо смотрел с каменным лицом, лишь веко подрагивало. Длинные пальцы Норо лихорадочно двигались. Он не сводил глаз с пары и… рисовал. В блокноте возникали штрихи: могучий Алекс на руках у забинтованной фигурки, сердца вокруг, звуковые волны с надписью «ЩИИИИИИИ» и «БУМ-БУМ-БУМ». Йомо искоса наблюдал за творчеством. Уголок его рта дёрнулся в едва уловимой судороге.