Часть 19

— Ладно, ладно, — наконец сдался, спрыгнув с её рук. Стопы ударились о пол с глухим стуком. Ноги подкосились, колени подались вперёд на мгновение, но он удержался, сделав шаг, чтобы не упасть. Прямо перед носом. Пошёл пешком. Движения были тяжёлыми, раскачивающимися из стороны в сторону, будто под ним палуба в шторм. Приложил два пальца ко рту. Губы были сухими, потрескавшимися. Свист сорвался с первой попытки — вышел только резкий, сдавленный выдох. Откашлялся. Попробовал снова. Звук вышел пронзительным, хриплым, болезненно громким в замкнутом пространстве. Эхо покатилось по туннелю, ударилось о стены и растворилось. Наступила тишина. Густая, давящая. Слышно было, как кто-то из группы сглотнул слюну. И тогда из глубины донёсся грохот. Сначала как далёкий раскат грома — гр-гр-гр. Потом ближе. ГРОХОТ. Пол под ногами затрясся. Мелкие камешки запрыгали, звякнув друг о друга. Вибрация прошла сквозь подошвы, отдалась в костях голеней, в зубах загудело. Воздух сдвинулся, ударил в лицо волной тепла и запаха — озон, горячий камень, что-то металлическое, животное. Из мрака вынеслось нечто. Гигантский Василиск. Его чешуя блестела сине-чёрным, как масляная плёнка на воде. На голове — костяной нарост, точь-в-точь корона из детских книжек про Птицу-Туманов. Он заполнил собой весь туннель. Остановился. Его бок, огромный и чешуйчатый, был в паре метров от них. — Это что за хрень?! — взвизгнул Аято и отпрыгнул за спину Тоуки, толкнув её вперёд. — Это его Василиск, — процедила Тоука, не отводя глаз. Голос был ровным, но она не двигалась с места. — Самый большой. На лице Йомо под маской мышцы напряглись. По лбу, из-под края маски, скатилась и повисла на ремешке крупная капля пота. Шу Цукияма замер. Его ноздри дрогнули, расширились. Он вдохнул глубоко, будто воздух стал вдруг сладким. Пальцы сжались у груди, кончики прижались к ладоням. Губы растянулись в беззвучном, восторженном «О». Великолепие мощи. Этот гротескный намёк на регалии. Изумительный вкус. Он прикрыл глаза. Кончик языка мелькнул, коснулся верхней губы на долю секунды. Василиск издал звук. Низкий, гортанный, исходящий из самой грудины: «Щааааасссс...» Пол под ногами снова задрожал. Вибрация прошла снизу вверх. — Малыш! — Алекс потрепал его по щеке. Ладонь шлёпнула по чешуе — звук был глухим, как удар по броне. Пальцы провели вдоль пластины. Чешуя оказалась гладкой, почти стеклянной, и тёплой. Живое тепло шло изнутри. — Змеёныш ты мой маленький! Ну как дела? Василиск упёрся головой в его ладонь. Мурлыканье стало громче, наполнило туннель гулом: Мр-р-р-р-р-р... Он подставил другую щёку, как кот. — Все садимся! — Алекс похлопал по его боку, указал на спину, где из костяных наростов формировались выступы, похожие на сиденья. — Это наш лимузин! Экскурсия начинается! Аято пробормотал что-то вроде «ненормальный усатый упырь», но запрыгнул на спину первым, цепляясь за чешую. Уселись. Неохотно. С опаской. Василиск тронулся. Сначала медленно, потом набрал скорость. Ветер ударил в лицо, засвистел в ушах. Волосы Алекса и бинты Х развевались сзади, как флаги. Алекс сиял. Сидел прямо, одной рукой держался за выступ, другой сжимал руку Х. Её пальцы были тонкими и холодными в его ладони. Под бинтами щёки горели. Её свободная рука потянулась, коснулась чешуи на боку василиска, скользнула по ней и отдёрнулась. Тёплая. Живая. Гигантский Василиск замер. Мурлыканье стихло, сменилось тихим, ровным гудением двигателя на холостом ходу. Группа сползла с его спины. Ноги у всех немного дрожали от долгой вибрации. Оказались на пороге. Пространство впереди было не пещерой. Это был зал. Исполинский. Купол где-то высоко в темноте, невидимый. Пустота. Пол под ногами — идеально гладкий, отполированный до зеркального блеска обсидиан. Он сливался со стенами, с колоннами, которые уходили вверх, как рёбра гигантского скелета. Воздух стоял неподвижный, прохладный, мёртвый. Абсолютная тишина. Их шаги отдавались чистым, гулким эхом: тук… тук… тук… Даже шёпот возвращался к ним призрачным шорохом. Сен сделала шаг вперёд. Её забинтованные руки сжались. Костяшки побелели. — Что… — её голос громко хлопнул в тишине, эхо подхватило и разнесло: что-что-что… — А где руины? Нагараджи? Его Какуджа? Это вообще то место? Что это за колонны? И стены? И пол? Что тут произошло?! Алекс лениво потянулся. Позвоночник хрустнул серией громких щелчков. — Да ты всё правильно поняла, — сказал он с лёгкой ухмылкой. — Это и есть оно. Город, который построил сто лет назад тот самый одноглазый. Там, где ты, вроде как, жила. Когда-то. Цукияма поправил перчатку. Поднёс изящно согнутые пальцы к губам. — Алекс-сан, вы имеете в виду… Легенду об Одноглазом Короле? — его бархатный голос разрезал тишину, как шёлковая лента ножницами. — Нагараджа был одноглазым гулем, — Алекс говорил ровно, как зачитывал справку. — Родился естественным путём. Гигантская сила. Ненавидел свой клан. Поднял восстание. Какуган на правом глазу, родинка тут. — Ткнул пальцем себе в подбородок. — Сто лет назад тут была резня. Потом он окаменел, а город развалился. Сен перебила. Её поза была напряжена до предела, будто вот-вот сорвётся с места. — Стой. Плевать на легенды. Что случилось здесь? Конкретно. Он вздохнул. Глубоко, с театральной усталостью. — Когда пришёл сюда, тут были руины. И окаменелость. Огромный червь-дракон. Странно было то, — сделал паузу, — что тут околачивалась всего пара жалких гулей. А после того как мои Василиски приступили к работе… выяснилось, что тут никого не осталось. — А что с окаменелостью? — выдохнула Сен. Голос стал тише, но в нём была стальная жила. Её зелёный глаз за маской не мигал. Алекс посмотрел на них. На Аято, который ёрзал. На Тоуку, что смотрела в пол. На Йомо, чьё лицо было каменным. На Цукияму, чей взгляд горел голодом. Ухмылка растянула его губы. Стала шире, безумнее. Синие тени под его глазом казались впадинами. — Я её съел! Повисла тишина. Абсолютная. Эхо не подхватило. Словно звук умер, не родившись. — А после — и весь город. В смысле, руины, — поспешил добавить, увидев, как Аято инстинктивно делает шаг назад, наступая Тоуке на ногу. — Не гулей. А то ты думала, что я поднялся до твоего уровня, просто пофлиртовав с тобой и говоря «ха-ха»? — Фыркнул. — При первой встрече ты могла прихлопнуть меня. Или даже Татара. Но моя безумная манера… против гулей работает. Как-то так. Аято застыл. Рот открыт. Лицо побелело, потом покраснело. На лбу выступила испарина. — Ты… Ты серьёзно? — голос сорвался на визг. — Это вообще возможно? Это же… — он бессильно махнул рукой на идеальный пол, на колонны. Цукияма перестал дышать. Его театральное смущение испарилось. Лицо на секунду стало пустым, маска сползла. Потом по скулам пополз румянец. Лёгкий, розовый. Он прикрыл глаза. Кончик языка снова коснулся верхней губы, медленно, будто пробуя вкус. — Поглотить легенду… — прошептал он, и голос дрогнул, стал хриплым. — Вкусить саму историю… О… Сен замерла. Не дышала. Её аналитический ум, всегда работавший, как часы, остановился. Взгляд скользил по залу, по колоннам, по куполу. Не ужас. Холодный, бездонный интерес. И признание. — Да ты ебанутый гений, — наконец выдохнула она. Голос был ровным. Констатация. — А то! — парировал он, и грудь его выпятилась. И тогда он раскинул руки. Запрокинул голову к невидимому куполу. Крикнул так, что жилы на шее натянулись: — ДА БУДЕТ СВЕТ! Щёлк. Тишина. Ещё щелчок. И ещё. С четвертого щелчка высоко над ними, с самого купола, вспыхнула точка. Холодная, голубоватая. Потом ещё одна. И ещё. Они загорались не по очереди, а все сразу, сотнями, вырывая из тьмы необъятный масштаб зала. Пламя было холодным, бело-голубым, почти электрическим. Оно лизало каменные чаши, отбрасывая на полированный обсидиан миллионы мерцающих бликов. Тени заплясали. Подземелье превратилось в тронный зал из сна. Довольный, как кот, опустил руки. Обернулся. — Чаши горят на особой смеси. Уголь, минералы… — махнул рукой, — я заебался, перечитал кучу химии, чтобы получить этот «магический» огонь. Химия, детка. Но выглядит круто, да? Он стоял в центре сияющего чуда. Забинтованный. С ухмылкой. С безумием в одном глазу. Вдруг хлопнул себя по лбу. Звук был шлепком по влажной коже. — Ах да, чуть не забыл! — крикнул, и эхо подхватило: забыл-забыл-забыл… — Поприветствуйте наших гостей! От колонн отделились тени. Исполинские фигуры в обсидиановой броне. Рыцари. Их движения были синхронны. Они склонили головы. Двадцать гигантских двуручных мечей с тихим свистом описали в воздухе дугу и вонзились в пол. Тук. Щиты ударили о землю. ГУМ. Звук был не громким, а тяжёлым, плотным. Волна воздуха ударила в лицо, отбросила чёлку, заставила ахнуть. Это была не демонстрация. Это была клятва. Из боковых тоннелей выползли наги. Рабочие с змеиными головами. Их хвосты шуршали по полу. Они склонились. Потом, не теряя темпа, поползли к стенам, где возводились каркасы зданий. Зазвучал лязг инструментов. Металл по камню. Рыцари подняли щиты. Скрип брони. Развернулись. Ушли в патруль. Алекс с гордостью смотрел на это. Потом плечи его поникли. Он пошатнулся. Зевнул. Зевок был глубоким, болезненным, с хрустом в челюсти. Под глазами тени посинели. Х (Сен) говорит: «Это что такое, Алекс? Это кагуганы в глазницах? Так?» — Верно, — голос стал сиплым, сонным. — Создал их, как гидр, змей, василисков. Они — мои Кагуне и Какуджа. Рыцари — войны, охранники. Где-то S-SS класса. Наги — рабочие. A, может S. Когда поглощал эту долбанную окаменелость, чуть не сдох несколько раз. Пришлось выкручиваться. Создал стражей. Рабочих. В итоге я сейчас неважно себя чувствую… У нас мало времени… Насчёт буровой… Пойдёмте, покажу. Повёл их глубже. К месту, где в стене зиял новый туннель. Свежие сколы на камне блестели в голубом свете. Его силуэт покачивался. Тень на полу была длинной и неустойчивой, как у гаснущего факела.