Часть 20

Остановился перед свежепрорубленным туннелем. Вытер лицо — ладонь сошла мокрой и серой от смеси пота и каменной пыли. Крикнул в темноту. Голос сорвался, стал хриплым и тонким: — Boy! Сюда! Из черноты впереди донёсся грохот. Сначала издалека. Потом ближе. Земля под ногами задрожала. Вибрация прошла вверх, от пяток к коленям, заныла в рёбрах низким гулом. И тогда из мрака выплыли Они. Два гигантских кагугана. Слепые головы, размером с локомотивный капот, повернулись. Чешуя блестела тускло, как отработанное масло. Вертикальные зрачки мерцали — тусклым, чужим светом, будто зажжённым где-то в глубине земли. Они уставились. Тела, покрытые слившейся чёрной бронёй, терялись в темноте туннеля. Воздух гудел. Низко. Этот гул входил внутрь и заставлял сжиматься желудок. По спине Тоуки пробежал холодный ручей пота. Аято застыл. Рот приоткрыт. Дыхание остановилось. Йомо непроизвольно сжал кулаки. Сухожилия на руках выступили буграми. Под маской его лицо исказилось — не страх, а что-то древнее, мышечное, перед лицом несоразмерной силы. Цукияма привскочил на цыпочках. Глаза блестели, стали мокрыми, широкими. Губы сложились в беззвучное «О». Великолепно. Чудовищно прекрасно. — Вот она, буровая установка, — хрипло прошептал Алекс. Потом безумно хихикнул. Звук вышел сухим, как треск ломающейся ветки: — Хи-хи-хи... Назвал Ермунганд. В честь мировой змеи. Иди работай, мальчик. Гигантское существо развернулось. Издало глухой, гулкий рёв — звук вышел из всей его грудины сразу. Поползло обратно в туннель. Его тело скребло по камню. Звук был похож на скрежет плит — медленный, неотвратимый. Алекс тяжело вздохнул. Вытер лоб тыльной стороной руки. Рука дрожала — мелко, часто, как в лихорадке. Голос стал сиплым, безжизненным: — Идёмте, вроде всё показал... — Повернулся. Пошатнулся. Правой ногой сделал резкий шаг в сторону, чтобы не упасть. — Правда, чтобы сделать эту штуку, нужно было дофига энергии. А Какуджа Нагараджи был... не очень питательный. Старый. Окаменевший. — Скольких ты сожрал, чтобы создать его? — голос Тоуки дрожал. Она стояла, скрестив руки. Пальцы впились в свои же локти так, что ногти побелели. Он остановился. Медленно обернулся. Единственный видимый глаз смотрел на неё. Зрачок был расширен, плохо фокусировался. — Я ведь злодей, помнишь? Делаю всё, что захочу. И за всё это время убил... — сделал паузу. Вдохнул с присвистом. — ...всего двоих. Двух подонков, что работали на якудзу. Мои первые жертвы. Когда спасал одну огневолосую девушку. Хе-хе. Выходит, я самый белый и пушистый среди вас. Ха-ха-ха... Лицо Тоуки исказилось. Не гнев. Не отвращение. Что-то сломалось внутри, и это отразилось на лице — мышцы дергались, глаза бегали. Всего... двое? — губы шевельнулись без звука. Цукияма не ахнул. Замер. На его губах появилось выражение — не улыбка, а что-то глубокое, почти благоговейное. Какая... чистота... — прошептал он, и голос был полон изумления. — Но как... — начала Тоука. — Как достиг этого? — перебил он. Голос стал монотонным, как будто зачитывал инструкцию. — Помимо обычной еды, питаюсь минералами, что добывают гидры. Но если от всего этого можно отказаться, то от человечены... нет. Нехватка сказывается. Словно не есть клетчатку или белок. Вегетарианцы, конечно, преисполнены, но хрупкие. Ну, ещё отправил своих гидр по всему Токио. На кладбища. — Пожал плечами. Движение было вялым, тяжёлым. — Пошёл по стопам твоего отца. Пожирателя трупов. — Ты знал нашего отца?! — Аято дёрнулся вперёд. Кулаки сжались. Костяшки выступили белыми буграми. Тоука, наоборот, отшатнулась. Будто её оттолкнули. Кровь отхлынула от её лица, кожа стала пепельной. — Нет, не знал, — покачал головой. Веки медленно опускались, он с усилием их поднимал. — Но знаю, что из его какуджа делают квинкэ. Доспехи «Арата». — Откуда ты... — начала Тоука. Голос сорвался. — Спросишь, откуда всё знаю? Ладно, скажу... — Сделал паузу. Все замерли. Цукияма приоткрыл рот. Дышал тихо, чтобы не пропустить. — Это... секрет. Развернулся. Хихикнул себе под нос — сухой, короткий звук. Побрёл дальше, оставив их стоять. Дошли до центра зала. Там возвышался неровный чертог из грубо обработанного камня. Войдя внутрь, Алекс вдруг остановился. Повернулся к Сен. Движения стали медленными, тягучими, будто он двигался под водой. С трудом опустился на одно колено перед ней. Камень хрустнул под его весом. Взял её маленькую руку в свои ладони. Бинты на его руках были шершавыми и влажными. Кожа под ними — обжигающе горячей. — Перестроил Нагараджи, — прошептал. Голос был сонным, но слова выговаривал чётко, с усилием. — И пока не знаю, что делать дальше. Но думаю... у этого места должен быть правитель. А я... мне, как ты помнишь, пофиг. Злыдень, делаю что хочу. А ты... ты герой. Та, что идёт против всего мира. Мне неинтересно править. Так что... в здравом уме... дарю его тебе. Сен застыла. Её зелёные глаза за маской широко раскрылись. Пальцы в его руке дрожали — мелко, как крылышки пойманной птицы. — Взамен... — его голос стал совсем тихим, шёпотом, который было слышно только ей, — попрошу твоё внимание. Немножко. Знаю, что занята. И прошу... немножко твоего внимания. Потёрся щекой о её руку. Бинты зашуршали о ткань её рукава. Ш-ш-ш... — А вот ещё. Возьми. Провёл рукой по своей спине, чуть ниже шеи. Пальцы вошли внутрь — не разрывая плоть, а будто погружаясь в густую, тёмную воду. Когда отнял руку, в ладони пульсировало нечто. Багровое. Тёплое. Излучало тусклый, неровный свет. Похоже на сердце, но неправильной формы. Оно дышало. Мягко, почти нежно, прикоснулся пальцами свободной руки к её подбородку. — Доверься мне... Она не отвела взгляда. Медленно открыла рот. Его пальцы дрожали, когда он поднёс пульсирующий комок к её губам. Вложил его. Закрыл ей челюсть своим пальцем — лёгкое движение снизу вверх. Первый укус. Во рту словно взорвалось. Сочно. Упруго. Словно гигантская черешня, которая вот-вот лопнет. Но это было не просто сладко. Это была сила. С каждой секундой по телу растекалась волна жара. От желудка — к конечностям, к пальцам, к макушке. И тут же — резкая, точечная боль! Тончайшей иглой ударило в нерв прямо под глазом. Глаз мгновенно заслезился. Помутнел от влаги. В глубине глазницы, в самом какугане, на долю секунды вспыхнуло холодное сияние. Прочертило паутинку тонких, светящихся RC-сосудов у внешнего уголка глаза. Её собственный кингкай отозвался низким, мощным гулом где-то внутри груди. Глаза Сен закатились. Из горла вырвалось низкое, глубокое стенание. — А...ам... да... — это был даже не слово, а выдох. Полный животного удовлетворения и шока. Голос томный, глубокий, неприлично приятный. Её собственный какухо отозвался — под кожей на шее проступил на мгновение узор из багровых прожилок, затем исчез. В тишине было слышно частое, громкое эхо её собственного сердца. Бум-бум-бум-бум. — Это мой какухо... поможет тебе... Может, мои способности приобретёшь... да. Слышу, тебе понравился мой десерт... хи-хи-хи... — его голос уже был далёким, заплетающимся. Слова сползали одно в другое. — Чудно... давно не... не помню, когда спал... так что... Единственный видимый глаз помутнел окончательно. Потерял фокус. Зрачок расширился, стал чёрным и пустым. Тело внезапно обмякло. Все мышцы отпустили разом. Он рухнул на пол. Тух! — глухой, тяжёлый звук падения тела, которое больше ничего не держит. Сен инстинктивно подхватила. Руки обхватили его торс, не давая удариться затылком о камень. Прижала его голову к своей груди. Сквозь слои ткани и бинтов почувствовала ровное, глубокое, спящее дыхание. Её собственное сердце колотилось где-то в горле, билось о рёбра. Медленно опустилась на пол вместе с ним. Устроила его голову у себя на коленях. Пальцы невольно полезли в его волосы — бело-чёрные, спутанные, влажные у висков. Стали перебирать их, расчёсывать, укачивая. В гробовой тишине зала было слышно лишь его дыхание. Ровное. Глубокое. И навязчивое, быстрое шуршание карандаша по бумаге. Норо, затаившись в тени у колонны, лихорадочно зарисовывал сцену. Карандаш выводил линии: тени от голубого пламя на её забинтованном лице. Её пальцы, вцепившиеся не в волосы, а в воротник его куртки. Композицию — павший тиран и его воительница.