Часть 22

Воздух в комнате был густым и тёплым. Пахло заваренным кофе — сладковатая горечь — и старой бумагой. Заметки, испещрённые острым почерком Сен, покрывали низкий столик. Листы лежали внахлёст, углами задевая чашки. Кая устроилась на груде подушек, поджав под себя ноги. Старалась не давить на живот, уже заметно округлившийся. Кончик её пальца скользил по строчкам в потёртом блокноте. Ощущал шероховатость бумаги. — …и тут он сказал, выдыхая струйку дыма: «Ну, если ты настаиваешь…» — Кая звонко захихикала. Прикрыла рот ладонью. Щёки залил румянец. — А сам весь аж запылал. Уши стали малиновыми, будто варёные раки! Честное слово! Сен, откинувшаяся на спинку дивана, выдавила из себя короткий, хриплый смешок. Несколько прядей волос цвета молодой листвы выбились из небрежного пучка. Упали на лоб. Она провела по ним пальцами. Смахнула невидимую пыль. — Неужели этот… шут гороховый… способен на такое смущение? — Голос звучал скептически. Но в уголках губ — тень улыбки. Глаза слегка прищурились. — Ещё как! — Кая оживилась. Глаза заблестели, как два полированных камня. Взмахнула рукой, пытаясь ухватить слово. — Он только выглядит этаким бесстыдным безумцем. А на деле… — замолчала. Задумалась. Взгляд стал мягче. Теплее. — На деле он очень… чуткий. Пауза. Наполнилась мерным тиканьем часов на стене и тихим потрескиванием углей в камине. Сен провела ладонью по лицу. Сметала невидимую усталость. Кожа на щеках была натянутой. Сухой. — Скажи, Кая… — голос потерял все следы веселья. Стал плоским. Тяжёлым. — Как ты вообще узнала, что мы с ним знакомы? Он что, хвастался? Кая покачала головой. Крутила в пальцах кончик карандаша. Дерево было тёплым. Гладким. — Ну, он вскользь упоминал об одной «неряшливо очаровойтельной девушке», с которой столкнулся. А потом… — сдержанно усмехнулась. — …в новостях мелькали заголовки: «Писательница и загадочный кавалер». Ха-ха-ха. Слишком совпало, чтобы не сложить два и два. Громкое, сухое фырканье. Сен скрестила руки на груди. Пальцы впились в локти. — Как только он проснётся, получит по первое число. Знатно подпортил мою конспирацию этим своим дурацким спектаклем. — Он… так и не просыпается? — в голосе прозвучала дрожь. Лёгкая. Но отчётливая. Перестала вертеть карандаш. Сжала его в кулаке. Костяшки побелели. — Нет, — ответила коротко. Взгляд утонул в сложном узоре на ковре. — И он стал худеть. Заметно. Это… меня беспокоит. — Думаю, он скоро проснётся, — поспешно сказала Кая. Слишком бодро. Отгоняла мрачные мысли. — Давай лучше продолжим, сестрица. На каком мы месте остановились? Но Сен не слушала. Смотрела в пустоту. Пальцы бессознательно сжимали и разжимали складки на юбке. Ткань образовывала заломы. — Кая… — голос стал тихим. Почти шёпотом. Едва слышным за тиканьем часов. — Как ты думаешь… если я попрошу его помочь мне отомстить… он согласится? Подняла на подругу взгляд. Серьёзный. Почти отчаянный. — Моя цель… она не чиста. В ней одна только чёрная месть. А Алекс… он говорил, что убил всего двоих. По сравнению со мной — это капля и бездна. Он… он такой светлый внутри. Несмотря на всё своё безумие. Кая внимательно смотрела. Лицо стало мягким. Печальным. Глубокий, сочувствующий вздох. — Скорее всего, он скажет что-то вроде: «Я не собираюсь тебе помогать». Повисло молчание. Тяжёлое. Давило на уши. Затем добавила, подбирая слова: — А потом уточнит: «Это ты будешь помогать мне, чтобы я отомстил за тебя». Сен нахмурилась. Брови сдвинулись. Резкая складка на переносице. — Откуда ты знаешь? Ты не можешь быть так в нём уверена. — Трудно сказать точно, — покачала головой Кая. — Но за то время, что я за ним наблюдала… Он поселился в лесу, хотя мог запросто отобрать территорию у других гулей. Он не хочет вредить. Когда я напала… он мог сделать со мной что угодно. Но вместо этого был поразительно заботлив к той, кто пытался его убить. — Замолчала. Лёгкий румянец выступил на скулах. — После тех ночей я поняла: он внимателен и заботлив к своей партнёрше до безумия. И… — надула губки, изображая обиду. Но в глазах — искренняя нежность. — …мне даже страшно представить, что будет с тем, кто всерьёз навредит тебе. Ведь он уделял тебе куда больше внимания, чем мне. Резкий вздох. Сен встала. Подошла к Кае. Обняла её. Жёстко. Почти по-мужски. Похлопала по спине. Ладонь чувствовала тонкую ткань блузки. Тепло тела. — Спасибо, — прошептала прямо в ухо. Голос впервые за вечер без привычной стальной брони. Голый. Уязвимый. — Спасибо, что есть ты. «Антейку». На следующий день. Воздух кофейни был густым. Уютным. Пахло свежемолотыми зёрнами. Горьковатая нотка. И сладкая, пышная выпечка с корицей. Тоука, с нахмуренным лбом, вытирала бокал. Тёрла с таким усердием, будто хотела стереть с хрусталя память о грязи. Её фиолетовый взгляд скользил по двум посетителям у окна. Тяжёлый. Подозрительный. Ризе Камиширо, изящная, как фарфоровая куколка, помешивала крошечной серебряной ложечкой в чашечке эспрессо. Не пила. Звук ложечки о фарфор. Тихий. Отчётливый. Её лавандовые волосы лежали безупречной волной. — Слышала, Кен-кун, — голосок мелодичный, как перезвон хрустальных колокольчиков. — что госпожа Такацуки Сен скоро выпускает новую книгу. Говорят, это будет смесь ужаса, романтики и… эротики. Необычный для неё жанр, не находишь? Канеки Кен, сидевший напротив, нервно поправил очки. Пальцы слегка дрожали. — Д-да, слышал, — пробормотал. Под воротником рубашки выступила капелька пота. — Интересно, что её вдохновило… — О, я слышала слушки! — Прикрыла рот изящной ручкой. Глаза блестели. Шаловливый огонёк. — Говорят, какой-то таинственный кавалер публично признался ей в любви! Это же просто восхитительно! Я непременно must read это произведение. И, кстати… — наклонилась через стол чуть ближе. Запах дорогих духов — нежные цветы с холодным металлическим оттенком — коснулся обоняния Канеки. Голос стал томным. Заговорщицким. — …наше завтрашнее свидание ещё в силе? Ты проводишь меня в книжный? Из-за всех этих гулей… одной страшновато. Произнесла с лёгкой, девичьей дрожью в голосе. У Канеки расправились плечи. Надул грудь. Полный глуповатой, но искренней важности. — К-конечно, Ризе-сан! Я вас обязательно провожу! — воскликнул. Голос прозвучал неестественно громко. Бетонные джунгли. Следующий день. Глотка узкого переулка сомкнулась за ними. Поглотила шум улиц. Воздух здесь был спёртым. Холодным. Пахло влажным бетоном. Ржавым металлом. Старой пылью. Гул шагов по потрескавшейся плитке. Отдавался эхом. Будто за ними кто-то шёл. — Страшновато тут… — прошептала Ризе. Инстинктивно прижалась к рукаву Канеки. Пальцы легонько сжали ткань его пиджака. Внезапно остановилась. Вся её лёгкая, игривая манера испарилась. Как будто ветром сдуло. Воздух стал густым. Тяжёлым. — Знаешь, Кен… — голос упал на октаву. Стал низким. Гладким. Опасным, как заточенная сталь. Мелодичности не осталось. — Я давно за тобой наблюдала… Канеки обернулся к ней. На лице — неловкая, вопросительная улыбка. Губы приоткрылись. Чтобы что-то сказать. Задать вопрос. Ничего не успел. Щёлк. Непонятный, костяной звук. Мир сузился. Обострился до одного ощущения. Острая, жгучая, разрывающая боль в шее. Точный, молниеносный удар. Словно раскалённый гвоздь вогнали прямо под челюсть. Тёплая, густая струйка крови потекла по коже. Залила воротник рубашки. Липкое тепло. Мысль, ясная и дикая: «ОНА КУСАЕТ МЕНЯ!» Попытался вырваться. Оттолкнуть её. Тело стало твёрдым. Незыблемым, как каменная глыба. Из её спины вырвались багрово-чёрные щупальца — кагуне. С тихим шелестом рвущейся плоти. Метнулись вперёд. Разрезали воздух со свистом. Хлюп! Тксь! Режущая боль пронзила плечо. Бедро. Бок. Вскрикнул. Коротко. Глухо. Больше от удивления, чем от боли. Рухнул на колени. Колени с глухим стуком ударились о бетон. Ризе, с пустым, безразличным выражением на лице, швырнула окровавленное тело. Легко. Словно отряхивая пылинку. Полетел. Мир — мелькание серых стен и грязного неба. Приземлился на груду битого кирпича и мусора. Боль пронзила всё существо. Перед глазами — тёмные пятна. Сквозь туман видел, как она приближается. Её кагуне поднялись для последнего удара. И тогда мир обрушился. С оглушительным ГРОХОТОМ сверху рухнули металлические балки. Бетонные плиты. Обрушились точно на то место, где стояла Ризе. Подняли облако едкой пыли. Мелких осколков. Раздался короткий, хрустящий звук. Тишина. Оглушительная. Давящая. Сознание уплывало. Боль стала далёкой. Приглушённой. Где-то на грани слуха, сквозь вату, голоса: «…пульс слабый… теряет много крови…» «…срочно в операционную! Немедленно!» «…донор… совместимость… единственный шанс…» Ощущение быстрого движения. Резкий, режущий свет ламп сквозь веки. Металлический, сладковатый запах крови. Резкий дух антисептика. Ничто. Тишина. Тьма отступила. Веки дрогнули. Медленно, тяжело, будто налитые свинцом, приподнялись. Свет. Слишком яркий. Белый. Безжалостный. Болезненный. Поморгал. Пытался сфокусироваться. Расплывчатые очертания комнаты. Потолок. Мерцающая капельница. Поворот головы. Движение отозвалось тупой, глубокой болью во всём теле. Взгляд упал на тёмное окно. В нём, как в зеркале, отражалась стерильная палата. И собственное лицо. Увидел. Правый глаз. Он был другим. Не своим. В чёрной, как смоль, склере горел единственный, ярко-алый зрачок. Как уголь в пепле. Чужой. Животный. Гульной. Мысли текли медленно. Вязко, как патока. Цеплялись за обломки памяти. «Если бы… кто-нибудь… написал историю со мной в главной роли…» «…то это… непременно… была бы трагедия». В звенящей тишине палаты пикал кардиомонитор. Отсчитывал удары нового, чужого сердца.