Часть 24

Прильнула к его груди. Вдыхала запах спящего тела — прелый, сладковатый, смешанный с потом и старым матрасом. Щекой чувствовала тонкую хлопковую ткань майки. Под ней — ровный, тёплый стук сердца. Отдавался глухим эхом в тишине комнаты. Тёрлась щекой о выступающую ключицу. Под кожей — твёрдая кость. Шептала в горячую, солоноватую кожу: — Проснись, прошу. Если проснёшься… и если найдёшь ещё любимых женщин… я буду за. Только проснись, проснись. Не хочу терять тепло. Только что приобрела. Последние слова сорвались в сдавленное рыдание. Захлестнула грудь. Выплеснулась ручьями слёз. Мелких. Обжигающих. Плакала, приглушённо всхлипывая. Пока сознание не уплыло. Тяжёлое, безрадостное забытьё. Словно утянуло на дно тёмного озера. Открыла глаза в другом месте. Повсюду, куда хватало глаз, уходили в молочную даль бесчисленные тросы. Гигантская паутина. Гудели низко. Вибрация проходила под кожей. Воздух статичный. Тяжёлый. Пошла вперёд, к центру. Там стояла статуя. Огромное изваяние её самой. Руки образовывали укрытие. Внутри — статуя Алекса. Сбоку — Кая. Руки защитно сложены на округлившемся животе. Йома, Тоука, Аято — стояли по бокам. Застывшие в карауле. В самом центре, к голове которого сходились все пульсирующие провода, сидел сам Алекс. Неподвижный. Покрытый мелкой пылью. Подошла. Протянула руку. Кончики пальцев коснулись его щеки. Холодной, как мрамор. Мир перевернулся. Очутилась в маленькой, душной комнате. Пахло пылью, старым пластиком, остывшей едой. На стене — плазменный телевизор. Компьютер с большим экраном. Потертый диван, заваленный одеждой. Прошло несколько часов. Сидела. Осматривалась. Не понимала, где она. На экране мелькали ролики. Сайты с книгами. Много книг разных жанров. Потом — видео с музыкой. В них мелькали девушки. Книги про попаданца. Потом — манга с знакомыми образами: Гули, сотрудники CCG… И она сама. В чёрном плаще. В образе X. — Что это за манга? Почему она показывает меня? Я смотрю воспоминания Алекса? — прошептала. Вглядывалась в молодое, незнакомое лицо на экране. Обычный парень. Обычная причёска. Лицо ничем не примечательное. Телосложение — не внушающее, но и не ужасное. Карие глаза. Ни капли знакомого безумия. — Он вообще не похож на себя. Кто он такой? Мысли путались. Накатывали тяжёлыми, вязкими волнами. Это подсознание? Место, где он пребывает зрителем? Или… прошлое? Алекс с дивана потянулся. И… прошёл сквозь неё. Холодная, леденящая волна пробежала по коже. Заставила содрогнуться. Вышел за дверь. Не взглянул. Не почувствовал. Улица встретила прохладным осенним ветерком. Пахло влажной листвой, выхлопными газами, далёким дымом костров. Архитектура — не токийская. Широкие проспекты. Сталинские высотки вдали. Упирались в низкое серое небо. — Алекс, выброси мусор и купи хлеба, пожалуйста! — донеслось из распахнутого окна. Знакомый, тёплый голос. Пронзил сердце острой тоской. Вспомнила дневник матери. Которая пыталась, чтобы Гули тоже жили счастливо. Погибшая, помогая им и отцу. — Хорошо, мам! Его ответ. Такой обыденный. Живой. Вернул к происходящему. Дорога до контейнеров. Затем до круглосуточного магазинчика на углу. Внутри пахло свежей выпечкой, хлоркой, сладким ароматом жвачки. У кассы — новая кассирша. С усталыми, но добрыми глазами. — Дайте, пожалуйста, хлеб, одну вот эту шоколадку и чек. — Спасибо, всего доброго. Машинально разломил плитку пополам. Протянул ей одну половину вместе с чеком. Фольга хрустнула в его пальцах. — Держи. Работать ночью — сахар нужен. Лёгкое удивление. Затем тёплая, искренняя улыбка. Осветила её уставшее лицо. — Спасибо! Смотрела на это и думала: Алекс, ты всегда был таким. Дарящим улыбки. Кивнул. Повернулся к выходу. Рука сжимала шуршащий пакет. В нём — хрустящий батон. Удар. Не грохот. Сокрушительный вздох металла и стекла. Витрина магазина взорвалась внутрь. Каскад сверкающих, острых осколков. Звенели как адский хор. Ударная волна, горячая и плотная, подхватила тело. Швырнула через проход между стеллажами. Приземлился спиной на холодный, липкий линолеум. Оглушённый. В ушах — пронзительный звон. Сквозь туман в глазах — перевёрнутый мир: разбитые полки, рассыпанные товары. И… трое мужчин в масках. Один прижимал к стене кассиршу. Пистолет у виска. Другой, здоровяк, держал за руку плачущую девочку. Задыхающуюся от страха. Третий, щуплый, опускал пистолет. Дымок поднимался из глушителя. — Зачем ты выстрелил ему в голову? Он же мог сдохнуть от осколков, идиот! — прошипел здоровяк. Голос хриплый от адреналина. Она была в панике. Не могла ничего сделать: ни дотронуться, ни убить. Восприятие растянулось. Каждое мгновение длилось вечность. Почувствовала странное, разливистое тепло на лбу. И жгучую, сверлящую боль в виске. Это его ощущения. Выстрел? В меня? Мысль была странно отстранённой. Спокойной. Сквозь звон доносились крики. Сирены. Нарастающий гул. Голос через громкоговоритель, резкий и металлический: «Мы окружены! Выходите с поднятыми руками!» Думала: Я ощущаю его последние мгновения. Слышу мысли. Больно. Не хочу, чтобы ему было больно. — Окружили?! Если бы не выстрел в шины… Мы могли требовать выкуп за дочь мэра, а теперь мы в ловушке! — голос здоровяка сорвался на визг. Он рванул девочку. Та вскрикнула. Коротко. Жалобно. — Не подходите! Или убьём заложниц! Сейчас! Немедленно! — Уходите! Только не трогайте заложников! — ответил полицейский голос. Напряжённый до предела. Почти срывающийся. Замерли все. Полиция за оцеплением. Преступники, прижатые к стене. И… ОН. Его тело было видно сквозь разбитую витрину. Лежал в луже тёмной, быстро растущей крови. Лицо изрезано осколками. На виске — маленькая, аккуратная дырочка. Но это было не самое страшное. Он двигался. С резким, костяным хрустом поднялся на локти. Потом на колени. Потом встал. Весь израненный. Лицо залито кровью. Стекала с подбородка тяжёлыми каплями. Его глаза… Не боли. Только ледяная, бездонная ярость. Чистая концентрация ненависти. Этот взгляд физически давил на воздух. Сжимал его в лёгких. Преступники замерли. Парализованные. Она сглотнула. Даже для неё это было уникальное, пугающее зрелище. Сердце забилось сильнее. Запоминало этот момент. Впитывало каждую деталь. Хруст. Один-единственный звук. Осколок стекла под ботинком. Сделал шаг. Потом другой. Капли крови падали на битое стекло. Тихие, чёткие плюх. Никто не дышал. Щуплый преступник инстинктивно поднял пистолет. Рука мелькнула — резко, точно кнут. В ней — длинный, узкий, окровавленный осколок стекла. Вошёл преступнику в основание черепа. Глухой, мокрый звук. Тот рухнул, как подкошенный. Пистолет упал на пол. Глухой стук. Здоровяк с обрезом в панике, забыв об оружии, рванулся к нему. Не успел. Алекс был уже здесь. Взорвался с места. Весь вес тела, вся сила — в грубый, таранный пинок. Сапог пришёлся точно в центр груди. Раздался хруст рёбер. Тошнотворный. Преступник взлетел назад. Пролетел сквозь остатки витрины. Рухнул на асфальт. Тяжёлый, мягкий стук. Третий преступник только успел вскрикнуть. Рука с окровавленным осколком описала короткую, точную дугу. Неглубокая рана — чистое, хирургическое рассечение горла. Фонтан алой, тёплой крови хлестнул в потолок. Заляпал стены. Захрипел. Захлёбываясь собственной кровью. Рухнул. Звуки ворвались обратно. Оглушительным водопадом: истеричный плач девочки, сдавленные рыдания кассирши, резкие крики полицейских, рёв сирен. Он стоял посреди разрушения. Дышал тяжело. Хрипло. Свистящим, порванным дыханием. Кровь текла по лицу, заливая один глаз. Поднял голову. Глядел на клочок ночного неба, видный сквозь дыру в крыше. Губы шевельнулись. Голос — хриплый, еле слышный, но спокойный: — Она ни в чём не виновата… — взгляд скользнул по кассирше, застывшей в ужасе. — Это случайность… Не вини себя… Похоже, мне не дали побыть злодеем… Пауза. Губы искривились в горькую, кровожадную ухмылку. Последний выдох с горькой иронией: — А герои не выживают. Но хлеб… Я не принесу, мам. Не упал. Просто… перестал быть. Тело замерло, как статуя. Всё ещё глядя в небо. Потом медленно, почти невесомо рухнуло на окровавленный пол. — Не понимаю… Он умер? — прошептала она. Сердце сжалось от щемящей, физической боли. Разлилось по груди холодом. Картина поменялась. Со скоростью света понеслись образы. Обрывки мыслей. Голос Алекса, звучный и стремительный: подворотня, лес, кафе, комикон, подземный город. Я — Попаданец в мангу токийского Гуля… …я — гуль, нет, нет…лес смертников… …Йомо и Тоука, не хочу проблем, держаться подальше… …Кая Ирими… она хочет детей…может пора выйти в свет …Черт, надо добраться до Нагараджа… …нравятся безбашенные девушки с зелёными волосами… …Сен — это ведь она… вот ирония, мы одноглазые… …ей пришлось взять ответственность… помогу комплиментами… …больно, но она не понимает заботы… нельзя бить в ответ… …такая милашка в домашней одежде… …достроил Нагараджа… быть правителем — нет… отдам Сен… …не смогу бросить Каю… черт, только сейчас понял… …Где-то есть ещё Акира и Фуягучи, и ещё пару красоток, а зачем мне это? Ну надо же соответствовать попаданцу, хе-хе-хе… Да….. … Может, просто напасть на CCG всем, что есть, и дело с концом? Зачем я такое? Кому-то нужен отвратительный псих, начитавшийся книжек для пубертатный школоты и грезящий об прайде, словно лев. …зачем я это делаю? Чтобы не свихнуться наверное… …ладно, пора заканчивать… отдам ей Какухо… станет сильнее… …жаль, не вижу её лицо под маской… это было бы наградой… Воспоминания смолкли. Отзвучали. Оказалась в пустой, безликой белой комнате. Посередине, скрестив ноги, сидел Алекс. Настоящий. С лёгкой, знакомой ухмылкой на губах. — Оу, ты пришла, Сен-тян. Наконец-то начнём обучение. Я помогу освоить новые способности, дам советы, как стать опаснее… — Замолчал. Пригляделся к её лицу. К следам слёз, высохшим в уголках глаз. Выражение смягчилось. Ухмылка исчезла. Уступила место лёгкой тревоге. — Что-то не так… Ты ведь попала сюда не сразу так? Схватился за голову. Словно вспоминая своё первое, самое сокровенное мгновение здесь. Она застыла неподвижно. Следила за каждой переменой в его лице. За подрагиванием века. За напряжением в уголках губ. Воздух сгустился. Наполнился невысказанным. Тяжёлым, как расплавленный свинец. Вместо ответа — шаг вперёд. Ещё один. Подошла так близко, что в зрачке его единственного голубого глаза увидела собственное отражение — искажённое болью и жалостью. Голос прозвучал тихо, но с неумолимой чёткостью. Разрезал тишину, как отточенное лезвие кагуне. — Видела последнее воспоминание твоей смерти. Тот магазин. Просьбу, что не выполнил. Пулю. И расправу. Он замер. На мгновение в глазу мелькнуло что-то неуловимое и голое — щемящая, детская растерянность. Боль незажившей раны. Отвёл взгляд. Смотрел на идеальную, бездушную белизну пола. — А… — односложный звук застрял в горле. Сорвался хриплым, сдавленным выдохом. Сглотнул. Было слышно, как пересыхает в горле. — Значит, так. — Ты умер, — констатировала безжалостно. Не отступала. Слова падали, как отполированные булыжники. Со звонким, финальным стуком. — Был человеком. Обычным. И умер. Проснулся здесь в этом мире. Медленно поднял на неё взгляд. Маска окончательно рухнула. Обнажила сырую, незаживающую рану. В уголках глаз собралась влага. Налилась. Перелилась через край. Пролилась по бледным щекам. Беззвучные, обжигающие дорожки. — Я… — голос сломался. Стал хриплым, порванным шёпотом. Больно было слушать. — Не смог вернуться к ней, Сен. К маме. Был слишком ранен… истекал… я бы всё равно… Больше не могла стоять в стороне. Руки сами потянулись к нему. Вцепились в прядки чёрно-белых волос. Чувствовала их шелковистую грубость. Притянула его лицо к своему плечу. Он не сопротивлялся. Тело обмякло. Разрыдался — беззвучно. Содрогаясь глухими, разрывающими изнутри спазмами. Горячие, солёные слёзы проливались на кожу её шеи. Оставляли обжигающие, мокрые следы. Она просто держала его. Чувствовала под ладонями мелкую дрожь в его спине. Впитывала каждый содрогающийся выдох. Каждый судорожный вздох. — Глупый, — прошептала прямо в ухо. В голосе не было ничего, кроме смиренной, бесконечной, всепрощающей нежности. — Безумный, самонадеянный, глупый мальчик. Он всхлипнул. Подавился собственными слезами. Его руки обвили её талию. Прижались с отчаянной, почти детской силой. Словно боялся, что опора исчезнет. Растворится в этой белизне. — Прости, — выдохнул. Голос приглушён тканью её платья. — Прости, что заставил увидеть… это. — Молчи, — приказала мягко, но непререкаемо. Продолжала гладить его волосы. Чувствовала под пальцами их необычную текстуру. Пальцы скользили по прядям. Успокаивали. Забирали боль. Впитывали её в себя. — Просто молчи. Так и простояли несколько вечностей. В этом безвременье. В пустом пространстве, где не было ничего, кроме них двоих и тишины. Наполненной отзвуками прошлого. Пока рыдания не стихли. Сменились прерывистым, но ровным дыханием у её плеча. Он медленно отстранился. Вытирал лицо тыльной стороной ладони. Грубым, резким движением. Смазывал по щекам следы слёз. Глаза были красными, опухшими. Но взгляд — твёрдым. Ясным, как отполированный хрусталь. Очищенный этой болью. — Ладно, — глубокий, очищающий вздох. Расправил плечи. Наполнил лёгкие новой силой. В позе появилась привычная, чуть развязная уверенность. Но теперь она была подкреплена не бутафорским безумием. А чем-то настоящим. Выстраданным. Закалённым в огне памяти. — Хватит сантиментов. Ты права. Умер тогда. Проснулся здесь. И нет ни малейшего желания повторять этот опыт. Выпрямился во весь рост. Комната вокруг дрогнула. Затрещала по швам, как старое стекло. Белые стены поплыли. Распались, как пепел. Уступили место бескрайнему полю. Мягкому газону. Под лиловым, беззвёздным, безучастным небом. Нависшим над ними тяжёлым, бархатным куполом.