Часть 26

Серый свет токийского утра не поднимался, а заползал в комнату, выхватывая из темноты пыль на комоде, край пустой бутылки. Сен открыла глаза. Первая мысль — Алекс. Повернула голову на подушку. Он спал. Дышал ровно, слишком ровно. Вдох — глухой, грудной, выдох — долгий, беззвучный. Как под наркозом. Так дышат тела, в которых не осталось человека, только машина для сна. Решение пришло не мыслью, а в мышцах спины и рук. Надо вернуть ему хоть это. Крупицу человеческого. Затащила в душ. Тело было тяжелым и вязким, как мешок с песком. Прислонила к кафельной стене — спина прилипла к холодной, мокрой плитке. Включила воду. Не церемонилась: терла мочалкой по коже, смывая засохшие дорожки своих вчерашних слез и его застывший пот. Вода стекала мутными ручейками в слив, обнажая бледную кожу, проступающие ребра, впалый живот. Вытерла жестким полотенцем досуха, ткань оставляла на коже красные полосы. Перетащила в постель. Уложила. Его рука упала с матраса и повисла, пальцы почти касались пола. Она поправила. Он не шелохнулся. Потом собралась. Звякание ключей, щелчок замка — мир «Аогири» и издателей не ждал. Вечером, вернувшись, застала его на полу. Он свалился с кровати, запутавшись в простыне, и спал, свернувшись калачиком на линолеуме. Щека прижата к холодному полу. Сен вздохнула — звук вышел сдавленным, между усталостью и злостью. Подсунула руки под мышки, приподняла. Он был безвольным грузом, голова запрокинулась назад. Втащила обратно на матрас, поправила скомканную простыню. Легла рядом, решив дождаться утра. Запах его кожи — чистый, чуть горьковатый от мыла — смешался с запахом ее подушки. Глаза слипались. Провалилась в сон. И очутилась там. Его мир изменился. Ровного поля не было. Вместо него — призрачные горы, укутанные в молочный, неподвижный туман. У подножья — река. Она текла беззвучно, вода была густой и серебристой, как ртуть. Алекс сидел в плетеном кресле-качалке на берегу. Спиной к ней. Смотрел на горы. Сен подошла, плюхнулась ему на колени, развалившись. Повернулась лицом к нему, подперла щеку кулаком. Взгляд уставила прямо в глаза. В уголках ее губ залегли тонкие морщинки усталости. — Тебе не стыдно? — Голос хриплый от дневных разговоров. — Я тебя мою, кормлю, с кровати подбираю... А ты даже просыпаться не собираешься. Хотя бы заплати за уход. Ответами. Прищурилась. — Я кое-что помню. В твоих воспоминаниях была я. В манге. Но там были события, которых не было. Значит, это не могло быть твоим прошлым. Это было... воображаемое воспаление, что ли? Алекс замер. Затем медленно, с преувеличенным театральным недоумением, надул щеки. Точь-в-точь как тот парень, Луффи, в его детских воспоминаниях. — Не-е-ет, не может этого быть! — Голос стал гнусавым, комичным. Отвел взгляд в сторону, к реке. Сен не стала ждать. Потянула его за обе щеки, растягивая кожу в нелепую, резиновую улыбку. — Плати. Сейчас же. Он рассмеялся — звук был настоящим, теплым. Высвободил щеки из ее пальцев. Посмотрел. И в его взгляде вдруг не осталось ни капли шутовства. Только тихая, бездонная нежность. От этого взгляда у нее внутри что-то резко оборвалось и упало. — Ты так мило хмуришься, мое сердечко просто тает от умиления. — Алек-с-с! — Выдохнула она на одном дыхании. Чувство жара ударило в лицо, залило шею, уши. Отпрянула, вскочила с его колен, скрестила руки на груди. Пальцы впились в собственные локти. Увидев это, он сменил гнев на милость. Улыбка сползла, растворилась. Лицо стало серьезным, почти грустным. Потянулся. Подушечка большого пальца коснулась ее лба, провела по нахмуренному месту между бровей. Движение было мягким, стирающим. — Ладно, ладно, Ёлочка, — прошептал он. Новое слово повисло в воздухе, звучное и странное. Сердце снова неуклюже перевернулось. — Вкратце... Я из мира, где не существует Гулей. Он замолчал. Позволил словам повиснуть в тишине. Горы, река, кресло — все это было немым свидетелем. Материалом его безумия, которое оказалось не безумием. — Там есть только истории. Комиксы. Манга. И для меня... — голос дрогнул, сорвался на хрипоту, — ...все это когда-то было просто историей. В которой ты... была всего лишь нарисованным персонажем. Он замолчал, увидев, как в ее глазах вспыхивает не шок, а острый, холодный огонь аналитика. Она уже переварила невозможное и теперь копает глубже. Он вздохнул. Глубоко. — Нет, извини, я некорректно выразился. — Поправился, голос стал ровнее, тверже. — В моем мире... да, существует история, удивительно схожая с той, что происходит здесь. Но с одним ключевым исключением: в той истории не существовало меня. Не было безумного Алекса. И события текли... немного иначе. Ее брови поползли вверх. Губы чуть приоткрылись, чтобы задать тот самый вопрос. «Значит, мы... не настоящие?» — И еще кое-что, — опередил он, резко подняв указательный палец. — Опережая вопрос. Нет. Мы все настоящие. Я, ты, этот мир, эта боль, эта радость — все это абсолютно реально. Просто... — замялся, искал слова. — Просто кто-то в других мирах, сам того не ведая, записывает наши истории. Возможно, прямо сейчас. Может, кто-то лишь подумал о том, чтобы написать обо мне. Или, быть может, существует мир, где нашу историю уже давно закончили. Он замолчал, глядя на беззвучную реку. Следующий вывод прозвучал с горьковатой, самоироничной усмешкой в уголке рта. — Но я не думаю, что кто-то просто подумал — и мы создались. Нет. Это куда менее вероятно, чем то, что кому-то из обитателей тех миров... просто в голову упали отголоски наших реальных событий. Будучи обычным человеком, брать на себя ответственность за создание целых вселенных? Увольте. Для этого нужно возомнить о себе нечто чудовищное. Это куда проще — быть читателем, чем писателем. Закончил. Смотрел на нее, готовый к скепсису, к крику. Но в ее зеленых глазах было иное — медленное, глубокое осмысление. Она, писательница, ловец историй, только что узнала, что сама — персонаж. И это открытие не хоронило ее, а возводило на новый уровень. Ее борьба, ее боль — все это обретало вес. Даже если где-то это всего лишь строчки. — Значит, — медленно начала она, — моя месть... мое одиночество... твое безумие... все это не просто так. Все это... имеет вес. Даже если где-то там это — всего лишь строчки в книге. — Именно, Ёлочка, — тихо подтвердил Алекс. — Все это имеет вес. Особенно для нас. Здесь и сейчас. Сен успокоилась. Вернее, внешне обрела покой. Устроилась на его коленях, прижалась ухом к его груди. Сердце билось ровно, спокойно. В такт ему мерно поскрипывало кресло-качалка. Он выдохнул, и в прохладный воздух выплыло легкое облачко дыма с запахом мяты и зимней свежести. Оно растаяло, не долетев до вымышленных созвездий. — А расскажи что-нибудь из той истории, что ты знаешь, — попросила она, не поднимая головы. Не из любопытства к мирам. Чтобы понять его. Услышать его правду. Алекс задумался. Лицо озарила озорная, паясническая улыбка. Провел рукой по подбородку — и под пальцами возникла иллюзия: длинная, шелковистая, седая борода. Откашлялся. Голос опустился на октаву, стал бархатистым, глубоким, «мудрым». — Хм-м-м, — протянул он с интонацией мага, повидавшего эпохи. — Ну что ж, юная леди. Не желаешь ли ты узнать... как познакомились твоя мать... и твой биологический отец? Сен вздрогнула. Все тело сжалось в один напряженный комок. Резко подняла голову. Глаза расширились, в них — вспышка шока, боли и ненасытного, жадного любопытства. Пальцы впились в ткань его рубашки. Даже мятный дым вокруг, казалось, застыл в воздухе. Запретная тема. Тайна. Фундамент ее боли. Он видел это. Его «гендальфовское» выражение смягчилось. Глаза стали серьезными. — Это... некрасивая история, Сен, — предупредил он уже своим голосом. — Та, что я знаю. В ней нет романтики. Только... расчет, боль и один поступок. Ты уверена? Прямо сейчас? Здесь? Он не отказывался. Давал выбор. Сен, не отводя взгляда, медленно кивнула. Кивок был тяжелым, как гиря. Алекс посмотрел на ее лицо, на готовность принять боль, и смягчился еще больше. — Ну тогда успокойся, — сказал он, и «гендальфовская» манера почти исчезла. — Это будет не совсем то, чего ты ожидаешь. Я не знаю, какая версия правдива здесь — манга или аниме. Аниме... — брезгливо поморщился, — ...эту «Парашу» нормально экранизировать не стали, так еще и режиссер-гандон намазюкал, вместо того чтобы идти по манге. Сен закатила глаза, но в уголке рта дрогнула смущенная улыбка. — Алек-с-с! — Ладно, ладно, — сдался он. Голос стал ровным, повествовательным, с легкой трагической нотой. — Итак. Кудзен Йошимура... тогда он был не шефом уютной кофейни, а агентом организации V. Чистильщиком. Убивал всех, кто лез не в свое дело. Сделал паузу. Давал ей представить. — В один из дней Кудзен зашел в обычную кофейню. Смотрел в окно. Даже не глянул на официантку. Заказал кофе. Отпил — ему понравилось. Но все равно смотрел в окно. Приходил почти каждый день. И в один день наконец посмотрел на нее. Полностью. Замолчал. Вызывал образ. — Это была Укина. Молодая. Светлые волосы под каре. Коричневые глаза, полные жизни. И... невероятная внутренняя сила. Она светилась изнутри. Говорил теперь с уважением. — Она была доброй, чуткой. Видела людей насквозь. Она смогла войти в его сердце. Они сблизились. И вскоре Укина... раскрыла его сущность. Гуля-убийцу. Голос понизился до шепота. — Кудзен не видел иного выхода, кроме как убить ее. Но внезапно Укина... обняла его. И поняла, насколько ему было одиноко. Это сломало его. Они стали любовниками. Тон начал меняться. В нем появились нотки радостного, истеричного возбуждения. — И в один из дней выясняется, что Укина беременна. Шок! Неверие! Радость! И... страх! Он сжал подлокотники кресла. Дерево затрещало, не выдержав. Голос сорвался на восхищенно-безумный визг. Мир отреагировал мгновенно — в бархатном небе далеко-далеко взорвалась звезда. Световая волна докатилась до них, заставила задрожать горы. Река на мгновение пошла вспять. Но это было не разрушение, а преображение. — ЭТА ПРЕКРАСНАЯ МАТЬ! — крикнул он, и в глазах горел восторг фанатика. — ОНА ЕЛА ЧЕЛОВЕЧИНУ! В СЛЕЗАХ! ОНА ПРОШЛА ЧЕРЕЗ ЭТОТ АД РАДИ ТЕБЯ! ОУ, ДА ЕЙ МОЖНО ТОЛЬКО ВОСХИЩАТЬСЯ! КАКАЯ СИЛА! КАКАЯ ЛЮБОВЬ! Он тяжело дышал. Затем так же внезапно успокоился, откинулся на спинку. Небо постепенно вернулось к прежнему состоянию. — На чем мы остановились? Ах да... Укина беременеет; Кудзен хочет ребенка, но знает — шансов почти нет. Дитя погибнет от истощения. Он честно говорит ей. Думает, она смирилась. Однако... — голос снова стал трагическим шепотом, — ...вместо этого он однажды застает ее за поеданием человечины. Ради шанса выносить тебя. И ей это удается. Он смотрел прямо на Сен. Видел, как лицо теряет краски. Как в глазах рушатся одни стены, возводятся другие. — Но это не все. Она была журналисткой. Копала под клан Вашу, V и CCG. Живя вместе, они воспитывали дочь. Пока однажды Кудзен не нашел дневник Укины. Узнал правду. Они познакомились, ничего друг о друге не зная. Последние слова произнес с ледяной прямотой. — V узнают об их отношениях. Приказывают Кудзену убить Укину. Организация слишком сильна. Ему не остается ничего, кроме как... скрепя сердце... убить возлюбленную. Сен не дышала. Воздух застыл в легких. Где-то далеко зазвенело в ушах. Сердце остановилось, превратилось в ледяной ком в груди. Она была статуей. В статую вонзили приговор. — После ее смерти он покидает V. Решает спрятать дочь в 24-м районе. Передает ее под опеку... Норо. Тишина. Она была густой, ватной, давила на барабанные перепонки. Громче взрыва звезды. Сен сидела неподвижно. Переваривала. Ужас. Величие. Жертву. Предательство. Невозможный выбор. Весь ее фундамент треснул. Под ним — бездна. Мыслей не было. Был вихрь. Обломки правды, осколки боли. Все, на чем строилась ее ярость, ее существование, рухнуло. Смыто одним рассказом. Мама... ела человечину. Ради меня. Плача. Образ жёг изнутри. Страшный. Прекрасный. Ее мать оказалась сильнее, чем она могла представить. Не жертва. Титан. Совершивший самое отвратительное ради жизни. Отец... убил ее. По приказу. Не его воля. Рука машины «V». Вся ее месть, ее существование как X... направлено не на того врага. Настоящий монстр — тень за его спиной. Она не чувствовала тела. Была сосудом, переполненным новой историей. Мир Алекса, горы, река — все это поблекло, стало фоном. И тогда он прикоснулся. Пальцы осторожно обвили ее онемевшую руку. Она не отреагировала. Затем — резкая, точечная боль. Он взял ее указательный палец и впился в подушечку зубами. Не укусил. Впился. С тем самым «гульским» давлением — проверкой, признанием, привязкой к реальности. Следом — обжигающе теплый, влажный язык. Медленно, с хирургической точностью, провел по коже, зализывая воображаемую ранку. Контраст вырвал ее из ступора. Ледяная трагедия — и животная, интимная ласка. Мурашки побежали по спине. Жар хлынул в щеки. — Щекотно, прекрати, — выдохнула она. Голос хриплый, слабый. Не просьба. Констатация. Констатация того, что она здесь. Жива. Его прикосновение стало якорем. Не дало уплыть. Он не просто отвлек. Он напомнил самую суть. Они — хищники. Выживают. Ее мама доказала это. Теперь ей предстояло сделать то же самое. Переварить прошлое. Стать сильнее. Он был проводником. Точкой опоры. Алекс сказал это с самой бесстыдной ухмылкой. Голос — сладкий, бархатный соблазн, приправленный безумием. В глазу плясали чертики. — Жаль-жаль, ты так быстро очнулась, — протянул он с преувеличенным сожалением. — Я уж было настроился на долгую экспедицию... Хотел добраться до груди. Произнес с театральной, разбойничьей непосредственностью. После леденящей правды — эта дурацкая, простая жажда жизни стала глотком воздуха. Сен ахнула. Онемение сменилось знакомой, домашней яростью. Вырвала руку. Лицо залилось алым румянцем от шеи до корней волос. — Алек-с-с! — имя сорвалось шипящим выкриком. Но в глазах, широко распахнутых, уже не было пустоты. Были искры. Живые, яростные, стыдливые. Отпрянула, вскочила, скрестила руки на груди. Жест был одновременно комичным и трогательным. — Ты... ты невозможный! — выдохнула, пытаясь сохранить строгость. Получалось смущенное фырканье. — Только что... Только что была такая история... а ты... — А я что? — беззастенчиво ухмыльнулся он, поднимаясь с кресла. Шагнул к ней. Поза излучала хищное веселье. — История закончилась. Жизнь продолжается. А она предлагает массу куда более приятных занятий, чем копание в чужом трагическом прошлом. Особенно когда перед тобой такая очаровательная, красная, как маков цвет, ёлочка. Снова это прозвище. От него по спине пробежали противные мурашки. Он был прав. Чудовищно прав. Своей пошлостью он выдернул ее из трясины и поставил на почву настоящего. Где она жива. Может злиться. Чувствовать. Алекс сказал это со страстью. Голос стал низким, рычащим. Полным борьбы с самим собой. — Ты хоть помнишь, как трудно сдерживать порыв, чтобы не наброситься на такую милую красотку? — его единственный глаз пылал, сканировал ее с таким голодом, что по коже бежали мурашки. — Да что ты понимаешь, женщина, ты никогда не была на моем месте. Сен залилась краской. Казалось, пойдет пар. Не нашлась что ответить, сжалась под его взглядом. Но пыл угас так же резко. Сменился усталой решимостью. Он плюхнулся обратно в кресло, откинул голову. — Но ладно, хватит вгонять тебя в краску. — Выдохнул. — Ладно, продолжим. И продолжил. Рассказал, как Кузен, ставший Йошимурой, узнал об Одноглазой Сове. Как подставил плечо под удар всего CCG, чтобы отвести от нее тень «V». Как Арима положил конец его защите. — У твоего отца сильные отцовские чувства, — констатировал Алекс. В голосе — не оправдание, а констатация. Почти уважение воина. — За это его можно уважать. Знаешь, я не смог бы поступить, как он. Я бы пошел убивать V. Возможно, погиб бы. Тебя забрали бы они... или клан Вашу. Мерзкие. Возможно, поступили бы с тобой, как с Ризе Камиширо. Поморщился, словно от вкуса. — Не хочу об этом думать. Потому скажу прямо: инбридинг. Вся их система — инбридинг плоти, власти и страха. Исчезновение. Десять лет. «Антейку». Последняя попытка защитить, закончившаяся поражением. Вечное заточение. Донор кагуне для ее «Древа». — Твой отец — противоречивый человек. Не могу его защищать. Знаю, ты его ненавидишь, и понимаю тебя. Знаю, «Древо Аогири» создано, чтобы убить его. Осуждать тебя не могу. Посмотрел прямо. Во взгляде — чистая, безжалостная честность. — Но могу сказать одно: он любит тебя. Всем своим грешным, разбитым сердцем. И у него есть в кафе чашки. Особенные. Для того дня, который вы никогда не отмечали. Две оранжевые и одна зеленая, но осталась только две чашки. Сделал паузу. Давал вдохнуть. — Что делать дальше — решать тебе. Но я буду на твоей стороне. Какой бы путь ты ни выбрала. Какие бы испытания ни готовила судьба... встретим их вместе. И затем, своим безумным тоном, перевернул трагедию с ног на голову. Предложил не эмоциональное, а стратегическое решение. — Сен, ты можешь не прощать его. Черт с ним, с прощением. Но ты можешь его использовать. А то этот старый хрыч сидит на пенсии, пьет кофеек, пока ты воюешь! Что за наглость? Ха-ха-ха! Не совет. Вызов. Посмотреть на боль и месть как на инструмент. Его смех — обещание. Обещание, что в этом новом, чудовищном мире он будет рядом. Не чтобы указывать путь. Чтобы подставить плечо, когда она выберет свой.