Часть 27

Повязка на левом глазу натирала, ткань была влажной от пота. Канеки шагал по коридорам университета Ками, взгляд приклеен к трещинам в линолеуме. После той ночи. Голод отступил, превратился в глухой шум за висками, но мышцы двигались слишком легко, слишком четко. Эта легкость отдавалась горечью под языком. — Кен-кун! Голос Хидэ. Канеки вздрогнул, плечи сами поднялись к ушам. Обернулся. Хидэ бежал, светлые волосы хлестали по лбу. — Где ты пропадал? Целый месяц! — Друг хлопнул его по плечу. Канеки дернулся всем телом назад, едва устоял. — Выглядишь... бледным. Ты точно нормально питаешься? Опять одни дошираки? Слово «питаешься» вошло под ребра тонкой холодной иглой. Хидэ всегда замечал. Что останется от их дружбы, когда от него самого не останется ничего? — Всё... всё нормально, — выдавил Канеки, уставившись в стену за спиной Хидэ. — Просто много учёбы. — Ладно, ладно, — Хидэ не настаивал, но уголки его глаз не разгладились. — Слушай, мне надо к Нишио-семпаю, за записями с фестиваля. Пошли со мной, а? Соскучился ведь! Не дав ответить, уже тащил его за рукав. Подошли к двери в общежитии. Хидэ распахнул её без стука. Воздух ударил в лицо: тяжёлый, сладковатый запах дешёвого парфюма и чего-то тёплого, приторного. Нишио, полураздетый, лежал на кровати, обнимая девушку — Кими. Девушка ахнула, закрыла лицо руками и выскользнула в дверь, пробормотав что-то несвязное. Нишио медленно приподнялся на локте. Его глаза, плоские и блестящие, скользнули по Хидэ, потом зацепились за Канеки. В комнате стало тихо, только пыль кружила в полосе света из окна. — Наглец, Нагачика, — тихо прошипел Нишио. Голос был ровным, без злости. — Не люблю, когда вторгаются на мою территорию. В чужую комнату без стука — неприлично. Канеки замер. Его взгляд сам потянулся к подоконнику. Там стояла банка кофе «Blondy». Та самая. Тот самый запах, что висел в переулке тогда. В груди что-то провалилось, утянув за собой воздух. Это был он. Хидэ, ничего не замечая, улыбался. — Семпай, прости! Нужны записи с прошлого фестиваля. Ты же говорил, что они у тебя. — Дома, — отрезал Нишио, не отрывая глаз от Канеки. — Пойдёшь со мной? Заберёшь. Холодная струйка пота потекла по позвоночнику. Нельзя отпускать Хидэ одного. — Я... я тоже пойду! — выпалил Канеки. Слова выскочили сдавленными, голос дрогнул на последнем слоге. Нишио лишь усмехнулся одним уголком рта. По дороге Нишио завёл их в забегаловку с терияки. Вывеска мигала розовым неоном. — Перекусим, — заявил он, заказывая три порции. Канеки смотрел, как семпай отламывает куски жареной курицы, аккуратно жуёт, вытирает пальцы салфеткой. Ни запах, ни движения — ничего не выдавало в нём чудовища. Хамелеон. Идеальный. Позже свернули в тёмный переулок. Фонарь на столбе мигал, отбрасывая прыгающие тени. Нишио резко остановился. — Ну что ж, — его голос потерял всю небрежность, стал низким и гладким, как лезвие. — Наскучило мне это шоу. Удар в челюсть прозвучал глухо, как удар мяса о камень. Хидэ не издал ни звука. Его тело обмякло и рухнуло на асфальт. — Хидэ! — крикнул Канеки, сделав шаг вперёд. Нишио был уже рядом. Ещё удар — в солнечное сплетение. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Канеки согнулся пополам, мир поплыл в глазах, во рту встала кислая слюна. — Слабый, — констатировал Нишио. Голос звучал скучающе. — Жалкий. Может, всё-таки съешь своего друга? Смотри, кааак он аппетитно выглядит. Пнул лежащее тело ногой. Потом наклонился. Плечи дёрнулись. Раздался звук — влажный, клейкий, рвотный. Остатки терияки брызнули на куртку Хидэ, закапали с подбородка Нишио. — Ой, — фальшиво сокрушился он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Испортил твою еду, новичок. Прости. Канеки рванулся вперёд. Не думал. Свистнул сумкой с книгами. — Ты что, баба? — рассмеялся Нишио, отшатнувшись на сантиметр. — Нападать с сумкой? — Кулак снова врезался в живот. Канеки рухнул на колени, асфальт врезался в кости. Резким движением Нишио сорвал глазную повязку. Ткань больно дернула за ухо. Красный кагуган загорелся в темноте, отбросил кровавое пятно на стену. — Вот он, твой позор, — прошипел Нишио. — С таким глазом тебя прибьют, как бешеную собаку. Рано или поздно. Канеки попытался подняться, оттолкнулся руками от земли. Нишио был быстрее. Схватил за шиворот, швырнул к стене. Спина ударилась о кирпич, в глазах потемнело. — Ладно, с тобой мне скучно, — зевнул Нишио. — Пора показать тебе мой коготь. И закончить с твоим другом. Повернулся к Хидэ. И в этот момент в голове у Канеки что-то щёлкнуло. Голод, страх, ярость — всё слилось в один сплошной белый шум. — Не позволю! — выкрикнул он. Голос стал чужим, низким, рвущим горло. — Не позволю! Спина разорвалась болью. Ощущение, будто позвонки ломаются изнутри. Тихий, влажный шелест заполнил переулок. Из спины, из-под лопаток, вырвались багрово-чёрные щупальца — кагуне. Точь-в-точь как у Ризе. Они извились в воздухе и метнулись вперёд. Нишио обернулся. Его глаза округлились. — Что?! Такой же, как у неё... — не успел договорить. Острое щупальце пронзило плечо, пробило ткань куртки, мясо, вышло с другой стороны. Подбросило тело в воздух и с силой швырнуло в стену. Голова Нишио ударилась о кирпич с глухим стуком. Он осел на землю и не двинулся. Канеки тяжело дышал. Воздух обжигал лёгкие. Тело тряслось, каждый мускул жил своей отдельной судорогой. Сделал шаг к Хидэ. И замер. Запах. Запах крови из раны Нишио ударил в нос. Сладкий. Густой. Слюна наполнила рот, желудок судорожно сжался. Человек на асфальте перестал быть Хидэ. Стал... мясом. Аппетитным. Желанным. Внезапно что-то холодное и чешуйчатое обвило его сзади, сдавило рёбра. Василиск. Его шипение было похоже на свист пара. Слепой от голода, Канеки взмахнул кагуне. Острый хлыст чиркнул по чешуе с противным скрежетом, как нож по тарелке. Василиск отпрянул, издав гневное, шипящее «ш-ш-ш-ш-ш-ш!». С крыши спрыгнула Тоука. Её лицо было каменным. Без лишних слов, одним точным движением — удар ребром ладони по шее. Тьма нахлынула мгновенно, без сновидений. «Антейку». Сознание вернулось вместе с запахом: тёмный кофе, старое дерево, пыль. Канеки вскочил с кушетки. Голова раскалывалась, в висках стучало. — Хидэ! — выдохнул он первым делом. Голос сел. — Где Хидэ? С ним всё в порядке? В дверном проёме стоял Йошимура. Молча кивнул. Провёл в подсобку. На старой кушетке, под простым серым одеялом, спал Хидэ. Лицо было бледным, но чистым — ни синяков, ни ссадин. Грудь равномерно поднималась и опускалась. Канеки тяжело вздохнул. Воздух с шумом вышел из лёгких. И тут язык нащупал на губах привкус — солоноватый, металлический. Привкус крови. Его собственный желудок отозвался тихим, предательским урчанием. Он был пуст. — Что... что произошло? — тихо спросил он, не отрывая взгляда от спящего Хидэ. — После того как я... после того как я потерял сознание? Йошимура смотрел на него. Его глаза были спокойными, как глубокое озеро. — У гулей есть лишь один способ утолить голод, Канеки-кун. И он тебе известен. Ты сделал то, что должен был сделать. Чтобы выжить. И чтобы защитить друга. Ужас сдавил горло холодной рукой. Он... ел? Пока был без сознания? Его вырвало на пол, но желудок был пуст. Тошнило одной желчью. — Я... я не смогу... — голос сорвался на шёпот, стал беззвучным. — Я не смогу так жить. Йошимура положил ему на плечо руку. Ладонь была тёплой, тяжелой, как утюг. — Ты — гуль. Но при этом ты всё ещё человек. В тебе есть частичка нас обоих. Ты единственный, у кого есть шанс жить в двух мирах одновременно. — Он сделал паузу. Тишина в подсобке стала густой. — Останься. Работай здесь. Увидь своими глазами, что не все гули — кровожадные убийцы. Узнай нас. И для начала... — на лице Йошимуры появилась лёгкая, почти отеческая улыбка, морщинки у глаз разошлись лучиками, — ...я научу тебя варить по-настоящему хороший кофе.