Часть 30

«Антейк». Вечер. Тоука возвращалась из школы, ранец тянул плечо вниз. Влажный воздух пробирал под тонкую куртку, цеплялся за кожу. Увидела затемнённые витрины, табличку «Закрыто» на двери. Нахмурилась. Не в правилах. Не в их. Нажала на скрытую кнопку у боковой двери — щёлк, замок сдался. Внутри пахло остывшим кофе и тишиной. Не той, уютной, а густой, осевшей пылью. За стойкой никого. Сердце стукнуло один раз, громко, и замерло. Поднялась по лестнице, ступени скрипели под ботинками громче обычного. В гостиной, при тусклом свете настольной лампы, сидели Йошимура, Канеки и Хина. Девочка прижимала к груди потрёпанную книгу, корешок был размочален. Никто не смотрел друг на друга. Воздух не двигался. — Что случилось? — спросила Тоука, сбрасывая куртку на спинку стула. Голос лязгнул в тишине. Йошимура медленно поднял на неё взгляд. Веки были тяжёлыми. — Рёко... Её больше нет. Следователи. Слова упали на пол, как камни. Тоука замерла. Ощутила, как мурашки побежали от основания черепа вниз по спине, по рукам. Пальцы сами сжались, ногти впились в ладони. — Хинами... — продолжил Йошимура, — будет отправлена в 24-й район. Там безопаснее. — Что?! — Тоука рванулась вперёд, стул заскреб по полу. Глаза вспыхнули. — В этот проклятый лабиринт? Там кишмя кишат одиночки, эти твари-василиски, «Аогири» шляется! И этот город, который построил тот одноглазый кретин! А ещё та махина, что роет туннели... Это ловушка! Гораздо проще убить следователей! Мы можем защитить её здесь! Выкиньте эту дурацкую идею! — И на их место придут новые, — голос Йошимуры был ровным, низким, как гул земли. — Новые, более злые, более подготовленные. Начнётся война, Тоука. Не та партизанская возня, а настоящая бойня. Ты готова взять на себя ответственность? — Ответственность? — её голос сорвался, стал визгливым. Резко развернулась, выбежала, хлопнув дверью так, что стекло в буфете задребезжало. На лестнице споткнулась о пустую банку из-под кофе. Банка с грохотом покатилась вниз. Крыша. Холодный ветер рвал волосы, забирался под рубашку, леденил потную кожу. Внизу, в переулке, копошились фигурки в плащах — чёрные, чёткие. Тоука сжимала холодные железные перила. Костяшки пальцев побелели. — Теперь моя очередь, — прошептала она. Ветер тут же унёс слова. Переулок. В это время. Курео Мадо изучал новое дело. Папка с номером 745 — Хинами Фуэгучи. — «Дочери» 723-й пока не найти, — скрипучий голос обратился к Накадзиме и Кусабе. — Заняться другими делами. Но поиски девчонки №745 не прекращать. Курировать будет Амон. Объявив о награде за информацию по Рёко, удалился. Амон, оставшись один, почувствовал, как желудок сжался от пустоты, заныл. Подошли Накадзима и Кусаба. — Ужинаем? — спросил Кусаба. После ужина. Кусаба и Накадзима, разговаривая о карьере, о деле Гурмана, свернули в тёмный переулок. Их разговор перерезал резкий свист воздуха. Из тени — фигура в маске белого кролика. Удар был стремительным. Кусабу отбросило в сторону, но не удар — огромный белый василиск, возникший из темноты, мягко, но плотно толкнул его своим боком, приняв удар на чешую. Звук был глухим, тупым, будто били по броне танка. Гуль-кролик, не глядя на змею, продолжил атаку на Ясутомо. Тот отскочил, но лезвие кагуне всё же прочертило по его руке. Ткань рукава рассеклась, под ней — красная полоса. Он вскрикнул — коротко, от боли и неожиданности. Амон, бросившийся на помощь без кейса, едва увернулся от следующего удара. Руки были пусты. Белый василиск уставился на кролика. Пасть разверзлась. Вырвался не звук, а волна — оглушительный, низкий рёв, от которого задрожал воздух. Гуль в маске вжал голову в плечи, зажал уши ладонями. — Сваливай с дороги, — прозвучал искажённый, намеренно изменённый голос из-под маски. Что этот тварёныш делает?! Алекс приказал им не трогать следователей? Ситуацию разрезал появившийся Мадо. Его куинке со свистом рассек воздух, атакуя и кролика, и василиска. — Та, что недавно убил, была слишком слаба для тебя? — спросил он, и в голосе была ядовитая, игривая нота. Тоука рванулась в атаку. Белый василиск снова мягко, но настойчиво огородил её собой, толкнул большой головой в бок, заставив отступить, споткнуться. Спрятавшись на крыше, она в ярости прошипела сквозь зубы: «Всё равно я прикончу этого ублюдка». Дома. Позже. Тоука, сняв окровавленную куртку, шипела. Пальцы дрожали, пытаясь открыть флакон с дезинфекцией. Вылила на глубокую рану на плече. Жидкость зашипела, запенилась. Она стиснула зубы, из горла вырвался сдавленный стон. «Антейк». Следующее утро. Канеки поднялся наверх, искал банку «эспрессо». В подсобке наткнулся на Тоуку. Она молча протянула ему банку. Пальцы дрожали, банка выскользнула, с глухим лязгом покатилась по полу, описала круг. — Всё в порядке? — спросил он, глядя на её бледность, на то, как она держит левую руку близко к телу, неестественно. — Отстань! — резко толкнула она его в грудь ладонью и выбежала, придерживая плечо. Йошимура появился в дверях. Покачал головой. — Ввязалась в драку с «голубями». И сама же пострадала. — Его взгляд стал твёрдым, как сталь. — Не вздумай помогать ей. Она знала, на что шла. Теперь это не наши проблемы. Канеки посмотрел ему прямо в глаза. Горло было сухим, но голос прозвучал ровно, чётко. — Мне не понятны ваши гульные законы. Не понятны мотивы этих «голубей». Я просто хочу понять, где правда. И мне плевать на ваши запреты. Йошимура внимательно посмотрел на него. Молчал. Затем вздохнул, и воздух вышел медленно, устало. — Как знаешь. Задний двор кафе. Канеки нашёл Тоуку, сидящую на старом ящике из-под бутылок. Она пыталась одной рукой, зубами, затянуть конец бинта на ране. Не получалось. — Дай я помогу, — сказал он. Она хотела огрызнуться, посмотреть со злостью, но только сжала челюсть. Кивнула. Позволила ему взять бинт. Пока он возился, она говорила. Тихо, сквозь зубы. О ненависти. О боли. О том, как выглядит кровь на снегу. — Может, такая убийца, как я, и заслуживает смерть... — прошептала она, глядя на ржавую стену сарая. По её руке скользнуло что-то маленькое, холодное и гладкое. Маленькая белая змейка обвила запястье, дотронулась раздвоенным язычком до кожи. Щекотно. Тоука невольно дёрнула плечом. Уголок её рта дрогнул. — Щекотно... Твой белый сородич побольше помешал мне тогда добить тех ублюдков. — Знаешь... — тихо сказал Канеки, завязывая последний узел. — Если бы ты умерла, я бы... Мне было бы очень горько. Слова повисли в воздухе, застряли между ними. Тоука отвела взгляд. Но её уши, края ушных раковин, стали алыми. — Обучи меня, — попросил Канеки. Голос стал твёрже. — Обучи обращаться с кагуне. Мне осточертело быть бесполезным. Тоука подняла на него взгляд. В её фиолетовых глазах, обычно колючих, мелькнуло что-то другое. Не злость. Не раздражение. Что-то похожее на удивление. И чуть глубже — смутное, неоформленное подобие уважения.