Часть 31

Сен проснулась в своём мире. Тело Алекса было тёплым и тяжёлым, его рука лежала на её талии — не обнимала, а просто владела. Она не шевелилась, дала себе эти минуты: ощущать его вес, вдавливающий матрас, тепло его кожи через ткань её ночной рубашки. Это якорило. Держало в «сейчас». Но прятаться было нельзя. Она выскользнула из-под его руки. Холод комнаты ударил по открытой коже, заставил её вздрогнуть. Одеваясь, поймала своё отражение в зеркале. Под глазами — тени. В глазах — осколки вчерашних слов. Эхо голоса Алекса в тишине черепа: «Можешь не прощать. Но можешь использовать.» Не капитуляция. Тактика. А она, X, тактику уважала. Выйдя на улицу, вдохнула. Воздух был колким, ледяным. Дыхание превратилось в облачко пара и рассеялось. Не стала вызывать такси. Пошла пешком через спящий город. К 20-му району. К «Антейку». Небо было низким, свинцовым, без звёзд. Её шаги гулко отдавались по пустому тротуару. И тогда — шипение. Тихое, сухое, из-под скамейки. Из тени выползла маленькая белая змейка. Чешуя отливала тусклым перламутром под фонарём, глаза — две красные бусинки, горят знакомым, чужим безумием. Василиск. Часть его. Часовой. Сен не удивилась. Протянула руку. Змейка скользнула по пальцам, обвила запястье, поднялась выше. Устроилась в складках её бежевого шарфа, у самого горла. Холодная чешуя коснулась кожи, затем постепенно стала тёплой от её тепла. Она выдохнула — облачко пара дрогнуло. Пошла дальше. Это было не украшение. Это был холодный, живой обруч. Напоминание. Защита. Вот она. Дверь «Антейка». Та самая. У которой она стояла десять лет назад. Тогда развернулась и ушла. С ненавистью, спрессованной в алмаз. Она и сейчас ненавидела. Эта ненависть была частью скелета, костью, сросшейся неправильно. Но. Теперь за её спиной был не призрак матери. Теперь за её спиной был Алекс. Его слова: «Какой бы путь ты ни выбрала...» Теперь в её руках был ключ к мотивам отца. Не для оправдания. Для плана. Теперь вокруг её шеи дышал холодный, чешуйчатый обруч его воли. Ненависть не ослепляла. Она была холодной, острой, как скальпель. А для работы нужен инструмент. Нужны ресурсы. «Антейк». Старый хрыч внутри. Они были ресурсом. Сен сделала глубокий вдох. Расправила плечи. Змейка на шарфе приподняла голову, красные бусинки-глазы уставились на дверь. Она вошла. Тишину кафе, ту, что из шипения пара и шёпота, разрезал чистый, высокий звон колокольчика. Шаги — чёткие, твёрдые — отстучали по деревянному полу. Все звуки смолкли. Йошимура у стойки застыл. В руке — бокал, в другой — тряпка. Пальцы сжали хрусталь так, что костяшки выступили белым. Взгляд, всегда укрытый дымкой спокойствия, стал прозрачным и острым, как лезвие. Кая, ставившая чашку на поднос, резко подняла глаза. Увидела Сен. Лицо стало маской из одного ужаса. Единственная мысль, ударившая в виски: Алекс. С ним. Кровь отхлынула с лица, кожа стала серой, восковой. Тоука, наблюдающая из угла, метнула взгляд от Каи к Сен. Мышцы спины напряглись, готовые к рывку. — Такацуки Сен... — прошептал Канеки. Узнал. Тоука ударила его костяшками пальцев по макушке. Звук — короткий, сухой. — Заткнись. Сейчас не время, — прошипела она, не отводя глаз от гостя. Маленькая змейка на шее Сен издала звук: «Кхе-кхе-кхе». Сухой, как трение чешуи о чешую. Беззвучный смешок. Кая отбросила поднос. Ринулась к Сен, схватила её за руки. Хватка была липкой, дрожащей. — Сен, что-то с Алексом? — голос сорвался на шепот, полный страха. В голове у Сен всплыла картинка: Алекс, его пылающий взгляд, его слова, сказанные с той самой, хищной нежностью: «Ты хоть помнишь, как трудно сдерживать порыв?..» Предательский жар ударил в щёки, залил уши. Она отвела взгляд в сторону, в пол. — Нет, — выдохнула она. Голос звучал тише, чем она хотела. — С ним всё в порядке. Он... поправляется. Я пришла не из-за него. Сделала паузу. Воздух в кафе стал густым, тяжёлым, как сироп. Каждый взгляд впивался в неё. Она подняла голову. Устремила глаза на высокую фигуру за стойкой. Проглотила. В горле стоял ком, мешавший дышать. Заставила губы двигаться. С первого раза не получилось — только беззвучный выдох. Со второго: — Я хочу поговорить... — голос дрогнул, она сжала кулаки, ногти впились в ладони, — ...с отцом. Абсолютная тишина. Кая замерла с открытым ртом. Тоука перестала дышать. Даже Канеки почувствовал, как по спине пробежал холод. Йошимура медленно, очень медленно, поставил бокал на стойку. Фарфор звонко стукнул о дерево. Звук был оглушительным. Его плечи — всегда прямые, как струна — сгорбились. Не упали. Осели под невидимой тяжестью. Кивнул. Один раз. Коротко, тяжело. — Пойдём в кабинет, — сказал он. Голос был низким, надтреснутым, как старый пергамент. Комната над кафе. Аскетичная. Пахло кофе, старыми книгами, пылью. Йошимура принёс две чашки. Одну — оранжевую, яркую, как вспышка. Другую — зелёную, глубокую, холодную. На полке стояла третья, из того же сервиза, с хрупким, нежным узором. Для особого дня. Сен скользнула взглядом по чашкам. В памяти чётко, как фотография: слова Алекса. «...у него есть сервиз. Особенный. Две оранжевые и одна зелёная.» Подавила дрожь в пальцах. Взяла зелёную чашку. Фарфор был шершавым, не отполированным. — Я не прощу тебя, — сказала она. Голос был ровным, металлическим. Никакой дрожи. Никакой истерики. Факт. — За то, что ты сделал с мамой, прощения не будет. Но один безумец посоветовал тебя использовать. Сделала глоток. Кофе был горьким. Идеально сваренным. — Я знаю, что было между тобой и мамой. Не только из дневника. Знаю про «V». Знаю про приказ. Знаю про... её выбор. — Сен выдохнула. Звук вышел сдавленным, будто что-то рвалось внутри. — И... — запнулась. Горло снова свело. Заставила себя. — ...я тебе благодарна. За то, что защищал меня. Тогда. И все эти годы. Йошимура подавился воздухом. Всё его тело дёрнулось, будто по нему пропустили ток. Он сидел напротив, лицо — каменная маска. Но по маске прошла трещина. Тишина. Громче любого крика. Йошимура сидел, не двигаясь. Пальцы, сложенные на столе, сжались. Костяшки побелели. Он смотрел не на неё, а сквозь неё, куда-то в прошлое, в ту самую тьму. Когда заговорил, голос был низким, глухим, словно доносился из-под земли. — ...Укина... — имя вырвалось шёпотом. Полным боли, которая не выцвела за годы. Он закрыл глаза. На секунду. Открыл. — Она была самым ярким светом. И моим самым страшным провалом. Я был орудием. И позволил орудию уничтожить свет. Перевёл на неё взгляд. В обычно пустых глазах стояла бездна. Вины. Принятия. — Твоя благодарность... — произнёс это слово с горьким удивлением, как незнакомую, чужую монету, — ...для меня дороже любого прощения. О котором я не смел мечтать. Сделал паузу. Взял свою оранжевую чашку, но не пил. Просто держал, согревая ладонями. — Использовать меня... — кивнул. В этом кивке не было покорности. Была готовность старого солдата к последнему приказу. К последней миссии. — Это мудро. Я — ресурс. Мои знания. Связи. Это кафе. Всё к твоим услугам. Всегда было. Даже если бы ты пришла меня убить. Посмотрел на чашку в своих руках. — Я не прошу прощения. Я его не заслуживаю. Но я прошу... возможности. Помочь тебе. Обезвредить «V». Исполнить волю Укины. И... — голос дрогнул, сел на хрипоту, — ...увидеть, как наша дочь живёт в мире, который мы с её матерью хотели для неё построить. Даже если я буду лишь инструментом в твоих руках. Для этого я и дышу все эти годы. Сен молча смотрела на него. Ненависть никуда не ушла. Она была здесь. Твёрдый, холодный камень в груди. Но теперь вокруг этого камня начала расти крепость. А этот сломленный титан перед ней соглашался стать её фундаментом. Её стеной. Этого. Пока. Было достаточно. Он не плакал. Но в прямой линии его спины, в сжатых до боли кулаках, в тишине, что висела на нём, как плащ, читалось всё. Все десять лет искупления. Он предлагал не отцовскую любовь. Он предлагал верность. Верность вассала, пришедшего к законной наследнице. И в этом жесте было больше правды, чем в тысяче извинений.