Часть 34

Скрип железной двери подвала «Антейка» разорвал тишину. Воздух внутри спёртый, густой, холодный, пах сыростью, старой пылью и чем-то сладковато-кислым. Под ногами хрустел гравий. — Когда-то здесь прятали тела, — голос Тоуки эхом отозвался в тоннеле. Плоский, без эмоций. — Потом сделали холодные склады. Чтобы не привлекать внимания «голубей». Повернулась к Канеки, фиолетовые глаза холодно блестели в полумгле. — И тут тренируются. Чтобы убивать тех самых «голубей». Начинаем. Резкий выпад, точный удар по запястью — Канеки с подавленным стоном отшатнулся, кость поддалась с глухим хрустом. Боль, острая, пронзила всю руку. — Бейся! — голос стал резким, как удар хлыста. — Сейчас же! Или я сломаю тебе всё! Атаковала снова, движения стремительные, безжалостные. Пока что чистая рукопашная. Канеки, корчась от боли, отбивался как мог, отчаяние и ярость поднимались в горле комом. И в этот момент из глубины туннеля, из-за поворота, вышли две фигуры. Первая — высокая, сухая, жилистая. Белые с чёрными прядями волосы спадали на лицо. Чёрные штаны, чёрная футболка с принтом: стилизованный портрет Такацуки Сен и надпись «I ♥ TAKATSUKI SEN». Двигался бесшумно. Вторая — Рёко Фуэгучи. Та, что должна была быть мертва. Шла рядом, в пастельном платье с оранжевым поясом и бледно-жёлтом свитере. Светло-каштановые волосы убраны в косичку с цветочными заколками. Лицо спокойное. Тоука замерла. Не просто замерла — окаменела. Тело стало тяжёлым, неподвижным, разум отказался воспринимать картинку. Не шок. Полное оцепенение. И тогда худой человек — Алекс — улыбнулся. Уголки губ поднялись, и он запел. Голос, низкий, бархатный, мелодичный, заполнил подземелье. Мы друг за друга, я за тобой. Чувствую силу твою, я стою как за каменной стеной. Мои мысли чисты, здесь нет волн, только штиль. Меня за руку крепче возьми, доверяй, береги, береги. Пел чисто, глубоко, с пронзительной искренностью. Негромко, но уверенно повёл Рёко за руку к выходу, не глядя на остолбеневших Тоуку и Канеки. Чистотой и глубиной как воды Амброзии. Запах в нашем доме для меня запах покоя. Правда и тишина. Ты моя награда, моя услада. Поднялись по лестнице. Алекс открыл дверь в подсобку. За стойкой, спиной к ним, стояла Кая. Силуэт знакомый, движения плавные — готовила кофе. Алекс, не прекращая петь, подошёл сзади и обнял её за округлившийся живот, прижавшись щекой к спине. Даже если Землю покроют дожди огня. Солнце растворится в бездне ночи. Чувствуешь свет изнутри? Это любовь, что озаряет весь мир. Кая вздрогнула, но сразу узнала прикосновение. Плечи расслабились, обхватила его руки своими. Мы друг за друга. Я твой покой. Замкнутый круг в наших мирах. А твои уста стали живою водой жизни. Так было пусто до встречи с тобой и с другой. Йошимура, стоявший в углу с тряпкой, увидев их, уронил её. Обычно бесстрастное лицо дрогнуло, на миг выдав шок и облегчение. Видел Рёко. Видел Алекса. Слышал песню. Как говорил Заратустра, ты стала искусством для меня. Меж небом моим и землёй. Словно сошла ко мне с ясного неба. Стала оберегом, Альфа и Омега. Алекс отпустил руку Рёко и прошёл дальше, в основное помещение, не прерывая пения. Вышла на гору одна из ковчега бытия. Черноголовая, сама белее снега. С нашего берега, а дальше по рекам. Под одним парусом, целая семья оберега. Обошёл стойку и снова обнял Каю, уже лицом к лицу. В его единственном голубом глазу стояли слёзы, на губах — безумная, счастливая улыбка. Скоро рассвет и укроет от хладного снега. Тёплое, как наше лето. Чувствуешь свет изнутри? Это любовь, что озаряет весь мир. Последняя нота замерла. Алекс стоял, обняв Каю. Вокруг — оглушительная тишина, полная недоумения и невозможного чуда. Тишина в «Антейке» после песни была густой и хрупкой. Её нарушил Алекс. Стоял, обняв Каю, но взгляд скользил по ошеломлённым лицам. — Похоже, моё пение не всем по нраву, — произнёс он, и пальцы легонько постучали по собственной груди. — Ранет моё исхудавшее сердце. В этот момент в дверь подсобки влетела Тоука. Грудная клетка тяжело вздымалась, фиолетовые глаза по-прежнему широко раскрыты от шока. Упилась взглядом в Рёко, пыталась вымолвить что-то, но из горла — лишь хриплые, бессвязные звуки. — Рёко... ты... ты... Сверху, с громким топотом по лестнице, сбежала Хина. Увидев мать, издала короткий, сдавленный всхлип и бросилась к ней, вцепившись в платье. Плечи затряслись от беззвучных рыданий. Рёко машинально обняла дочь, пальцы вцепились в ткань свитера. Алекс смотрел на эту сцену с лёгкой, безумной ухмылкой. — Тоука-тян, ты проснулась от оцепенения! У тебя такое забавное личико было — точь-в-точь как у человека, увидевшего привидение за своим плечом. Нет, даже лучше — как будто ты сама стала этим привидением. Канеки, бледный, держась за сломанную руку, наконец нашёл голос. Звучал сдавленно: — Но я... я же видел... Лезвие квинке было в двадцати сантиметрах от её шеи. Я видел! Алекс взмахнул рукой, словно отмахиваясь от мухи. — А, это! Я сладко спал себе, путешествуя между мирами жизни и смерти, как заправский турист на распродаже. И тут вижу — такая прекрасная дама в опасности! Пришлось прервать сладкий сон бытия, встать и вести её за ручку обратно, в этот шумный мир, к её милой дочурке. — Подмигнул Хина, которая смотрела на него сквозь слёзы. — И, конечно, я сделал так, чтобы она немножко влюбилась в такого прекрасного меня. Я ведь не благотворитель, чтобы делать такие вещи бесплатно. Но она вроде в благодарность согласилась помочь Кае. Кая, до этого молча наблюдавшая, нахмурилась. Пальцы, лежавшие на его руке, сжались, а затем она ухватила его за мочку уха и дёрнула — не сильно, но ощутимо. — Тебе не хватает нас со Сен? — голос ровный, но в нём слышалось стальное терпение на грани срыва. — Куда тебе ещё одну? Тем более, у неё уже есть дочка. И хватит нести чушь. Говори, что случилось на самом деле. — Ай-ай-ай, жестокость! — взвизгнул Алекс, но не пытался вырваться. — Это же хорошо, большая семья! Ты даже не представляешь, каково это — когда в одной большой-пребольшой постели спит большая семья. Это очень благотворно сказывается на психике. Общеоздоравливает! А насчёт дочки... — многозначительно поднял палец, — ...так это даже лучше. Как говорил один уважаемый эксперт, у «милф» больше питательных веществ. И для тела, и для души. — Алекс! — голос Каи дрогнул от возмущения, по щекам разлился румянец. — Хватит загонять всех в краску своей пошлятиной! К делу! — Какая же это пошлятина, дорогая, это же чистая поэзия души... Ну ладно, ладно, к делу, — сдался он, потирая ухо. Выражение лица стало чуть серьёзнее, хотя безумный огонёк в глазах не погас. — Канеки Кен, когда ты отвернулся и ушёл, мой белый красавец-василиск проглотил Рёко-тян и рванул в двадцать четвёртый район. А я, тем временем, наконец-то проснулся. Ну и пошёл за ним, чтобы достать нашу спрятанную принцессу, доставить в целости и сохранности. И, конечно, — снова подмигнул, — чтобы она знала, кто её герой. Чтобы в её благодарном сердечке запечатлелся мой образ. Развернулся к Кае, лицо внезапно стало жалобным, почти детским. — Кая, солнышко, дай пожрать. А то мне ещё к Сен идти, а она наверняка уже точит ножи, потому что я её проигнорировал во имя спасения другой женщины. Она же меня убьёт. Сначала накорми, потом убей — это же правило хорошего тона! Говорил это с комичной паникой. Даже у Йошимуры, стоявшего в стороне с каменным лицом, дёрнулся уголок рта. Воздух в «Антейке» начал терять леденящее напряжение, сменяясь привычной, слегка безумной атмосферой, которую с собой всегда приносил Алекс.