Часть 35

Кая выдохнула — долгий, усталый выдох, от которого плечи слегка опустились. Потом обняла Алекса, прижалась щекой к его груди. Она ощущала рёбра под тонкой тканью, но уже не острые, как прежде. Пальцы вцепились в чёрную футболку, сминая её в кулаках. Алекс обнял её в ответ, пригнул голову и начал медленно тереться щекой о её волосы, мурлыча что-то неразборчивое глубоко в груди. Тихое, довольное урчание. В «Антейке» все смотрели на эту картину. Непривычную. Не здешнюю. — Дорогая моя, тебе уже давно пора на домашний режим, — проговорил Алекс, его губы коснулись её виска. Потом медленно, почти церемониально, поцеловал её. Сначала в уголок губ, потом в щёку. — На днях куплю особняк. Надеюсь, переедешь туда на постоянку. Будешь под охраной сотен моих чудовищ. Хм-хм-хм… Он тихо фыркнул, носом уткнулся в её волосы. — Духовной пищи вроде поел, — прошептал ей прямо в пряди, голос приглушённый, сиплый. — Теперь дай обычной. В моём внутреннем еда не такая… плотная. Отстранился, повернул голову к Йошимуре. Тот стоял неподвижно, руки вдоль швов. — Здравствуй, старина Йоши. Надеюсь, тебе понравилось, что дочка теперь не так на тебя рычит. Йошимура прищурил единственный глаз. — Значит, это всё-таки ты ей рассказал. Но откуда? — Это может рассказать только она. Я не могу. Доверяю своей любимой. Йошимура кивнул, один раз, резко. — Ясно. Кая, накорми Алекса, будь добра. Кая взяла его за руку и повела в подсобку. Воздух там висел густой — запах молотого кофе, корицы, сладкого теста и старого дерева. Она двинулась к стеллажам, начала ставить на стол всё, что было в меню: тарелки с сэндвичами на белом хлебе, пирожные с кремом, нарезанные персики, несколько чашек с чёрным кофе. Алекс опустился на стул, и из его горла вырвался тихий, блаженный стон. Он ел. Не набрасывался. Беря кусок сэндвича, он сначала рассматривал его, потом медленно откусывал, долго жевал, с закрытыми глазами. Глоток кофе — и он замирал на секунду, будто пробуя вкус впервые. В дверях возникла Тоука. Вошла молча, уселась на свободный ящик, скрестила руки. Её фиолетовый взгляд не отрывался от Алекса. За ней, словно тень, проскользнул Канеки — всё ещё бледный, держась за свою руку. Он сел рядом. Потом появились Рёко и Хина, пристроились у дальней стены, спинами к прохладной каменной кладке. Тишину разорвал голос Канеки — хриплый, сдавленный. — Стоп. Все взгляды метнулись к нему. Он смотрел на то, как Алекс спокойно доедает бутерброд с ветчиной. — А почему… почему он может есть обычную еду? Он что, человек? — Нет, — ответила Тоука, не отводя глаз от Алекса. — Он одноглазый. Как ты. Но он родился таким. И у него… — запнулась на секунду, — …есть всё лучшее от обоих видов. Сила гуля. И способность есть, как человек. Алекс отпил глоток кофе, поставил чашку с лёгким стуком. Посмотрел на Тоуку поверх края, его голубой глаз блеснул. — Вижу, Тоука-тян, ты парня себе нашла. Интересный выбор. Колючий, прямо как ты. Тоука вспыхнула — краска залила лицо, уши, шею. Резко ткнула его ногой в бок. — Он мне не парень! Идиот! Алекс усмехнулся, потирая ушибленное место. — А от него сильно пахнет той обжорой, Ризе. — Он принюхался, лёгкая усмешка сошла с лица. — Пересадка органов… теоретически возможна. Но процент выживания — один-два, не больше. Так что то, что ты жив, Кен-кун, — самое настоящее чудо. Не иначе. Сознание Канеки поплыло. Перед глазами заплясали тени. За спиной Алекса возникла полупрозрачная, но отчётливая фигура. Ризе. Она обняла Алекса сзади, прижалась губами к его шее и прошептала прямо в сознание Канеки, голос сладкий и ядовитый: «Он ослаблен… такой вкусный… Съешь его…» Алекс резко обернулся. Взгляд упёрся в пустое пространство за своей спиной, затем — в Канеки. Он увидел стеклянные, ничего не видящие глаза юноши. — Эй, — резко щёлкнул пальцами перед его лицом. — Убери свои щупальца, обжора. Он не твоя добыча. В глазах Канеки призрак исказился — рот открылся в беззвучном крике — и растаял, как дым. Сознание прояснилось. Снова увидел подсобку, лица. Тоука смотрела на Алекса, брови сошлись. — Кому это ты сказал? — Ему, — Алекс ткнул пальцем в Канеки. Все взгляды переместились на юношу. Тот сжался, будто стараясь стать меньше. — Хоть ты и стал гулем почти без физических последствий, твоя психика пострадала. Ты только что видел Ризе у меня за спиной. Она нашептывала, что я «вкусный», что меня надо «съесть». Верно? Канеки молча кивнул. Ладони стали влажными, холодными. — Твоё сознание ломается, — голос Алекса стал жёстким, ровным, без привычной игривости. — Оно создало образ Ризе, чтобы было проще принять свою гульную сущность. Защитный механизм. Но если не найдёшь мужества меняться, не примешь себя настоящего — умрёшь. Не телом. Психикой. Сгоришь изнутри. Канеки уставился в стол, в крошки на скатерти. Потом поднял голову. — Ты ведь питаешься человечиной. Как ты можешь это делать? Алекс откинулся на спинку стула. — Когда я проснулся в подворотне… год назад? Десять месяцев? — почесал висок. — Я вообще не знал, что я гуль. Был так истощён, что даже язык не понимал. Наверное, мозг повредил. Потом увидел, как один гуль девушку не доел… потом погоня полиции… потом встреча с Миридой, когда на неё два амбала напали. Истощённый, я на них набросился. И сожрал. Он помолчал, собирая мысли. — Проблема не в том, что они были людьми разумными. А в том, что они были сделаны из мяса. А мы, гули, — хищники. Это раз. Два. Если не питаться нормально, тело обычного гуля опустится до немощи, одичает и в любом случае нападёт — на человека или собрата. Со мной так и вышло. Три. Алекс указал пальцем на Канеки. — Ты же заучка, как и я. Напоминаю: есть племена каннибалов, которые жрут друг друга и без гулиной сущности. В-четвёртых… ты не поверишь, но можно сделать еду для гулей. Долбанную, нормальную еду. Это возможно. Я, например, могу вывести коров-гулей. И Тоука смогла бы попробовать клубничный торт, как всегда мечтала. Но кто даст? Монополию на трёхсотлетнюю войну никто не отменял. Он допил последний глоток кофе, поднялся. Движения снова стали плавными, лёгкими. — В общем, тренируйся. Дерись. Меняй себя потихоньку. Не пытайся прыгнуть в вулкан, надеясь выплыть в королевской мантии. Тебе придётся пройти через это. Всё. Сам. Сделал паузу, посмотрел прямо на Канеки. — И ещё кое-что: ты не обязательно должен быть полезным кому-то, чтобы жить. Канеки и Тоука замерли. Слова Алекса о еде для гулей повисли в воздухе, как запах, который не уловить, но который уже нельзя игнорировать. Канеки уставился на стол, потом медленно поднял глаза. — Но кто… не позволяет делать еду? Рёко, стоявшая у стены, вздрогнула, будто её коснулись раскалённым железом. Она прошептала так тихо, что слова почти потерялись в скрипе половиц: — Как… кому это надо… Алекс уже встал. Стул отодвинулся с глухим скрежетом. — Владельцы CCG, конечно. Род гулей, что правит уже триста лет. Остальное спрашивайте у старика Йоши. Он подошёл к Кае. Обнял её — не нежно, а крепко, притянув к себе так, что кости хрустнули. Вдохнул запах её кожи, волос, кофе, который въелся в её одежду. Потом поцеловал её. Сначала у уха, быстрым прикосновением губ к мочке. Потом повернул её лицо к себе и поцеловал в губы. Трастно. Жадно. Так, будто они были одни в этой комнате, в этом мире. В его поцелуе не было игры — только голод, благодарность и обещание. Оторвался, когда у Каи перехватило дыхание. — Мне надо торопиться и навестить Ёлку. А то она точно прикончит меня за то, что я задержался. Развернулся и пошёл к выходу. Его шаги по старому деревянному полу звучали чётко и быстро. Дверь в подсобку открылась, захлопнулась. Звук щеколды прозвучал громко, как выстрел. В комнате воцарилась тишина. Не просто тишина — гробовая. Воздух стал тяжёлым, как свинец. В нём висели невысказанные вопросы, страх и… крошечная, странная, едва уловимая крупица надежды.