вуаль

⋅•⋅⋅•⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅∙∘☽༓☾∘∙•⋅⋅⋅•⋅⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅

Германия. Полночь. Глухие раскаты.

(Не гром — то истории кованый шаг!)

Мы оба — в ловушке, мы оба — распяты

На этих кроваво-имперских флагах.

Вы — логика стали. Вы — выстрел без дыма.

Я — почерк случайный в блокноте войны.

Вы целите в сердце, но бьете — и мимо?

Нет, прямо и в спину! Мы оба обречены.

Кто кошка? Кто мышка? В дыму «Цеппелина»

Вы картой шуршите, играя аскета?

В глазах аналитика, мертвая тина,

Знакомьтесь, я совесть. Я — пепел из гетто!

Вы — Гений Порядка. (О, будьте вы прокляты!)

В лесу догоняет не луч, не рассвет, а

Сапог ваш, дробящий колючие россыпи

Чеканит по сердцу ритмичный приказ.

И мир подчиняется властной Вашей поступи,

Стирая из памяти каждого из нас.

Лампа — желтым пятном в потолок,

В этой комнате пахнет пылью.

Жизнь моя — лишь короткий срок,

Ставший Вашей холодной былью.

«Журналистка?» — и палец к губам.

Тонкой жилки на шее биенье.

Логика Ваша — Ваш новый шрам,

Мой же испуг — принесет ли спасенье?

Я молчу. Вы листаете бланк.

Взгляд прозрачен, как лед в стакане.

Жизнь — не шахматы и не танк,

А петля в табачном тумане.

​

​Улыбнитесь! — Ведь крыса в сети.

Или переменная — лишняя?

Нам из этой петли не уйти,

Где над бездной цветет черешня.

​Вы — мой враг. Вы — мой убийца и рок.

В кобуре — Ваша правда немая.

Допивайте свой горький паек,

Я видимо и правда слепая…

Раз каждый Ваш резкий рывок

Я кожей, как вдох, принимаю.

Раз Ваши удары в висок,

Наотмашь, без капли стеснений

Ложатся, как жгучий песок,

На девичьи мои колени.

И кажется: это не плен,

А губ Ваших смертных касанья.

В плену этих каменных стен

Стирается грань наказанья.

Над нами — имперский оскал,

Тяжелые, красные флаги.

Вы — тот, кто меня отыскал

В архивах газетной бумаги.

Я, вольная дочь берегов,

Где небо не знает приказа,

Учила Вас — прежде врагов —

Не видеть в любви отказа.

Учила (сквозь копоть и лед,

Где Кёнигсберг кутался в иней),

Что жизнь — это дерзкий полет,

А не чертежи Ваших линий.

А мне и себя-то не жаль

В Вашем немецком железе.

Наброшу на сердце вуаль —

Оно не нуждается в срезе.

Бейте ж! — Как будто целуя в ответ.

В этой допросной нас двое изгоев.

Америка лишь ускользающий свет,

А здесь только небо чужое.

Над Вами — орел, чьи расправлены крылья

Над миром, зажатым в стальные тиски.

А я — это Статуя, ставшая пылью,

Сжимающей горло от жгучей тоски.

Я Вас научила, как в Новом Свете

Дышать не по рангу, любить не по ГОСТу.

Но Ваше «Licht!» гаснет в этом рассвете,

Ведя нас обоих к чужому погосту.

Пока Гитлер чертит на карте границы,

И Рузвельт готовит флоты к переправе —

Мы пишем свои золотые страницы

В кровавой, безумной и мертвой оправе.

Целуйте же пытки свои и ожоги!

Я — Ваша Америка. Сдайтесь без боя.

Пусть флаги горят у последней дороги,

Где нет ничего — только мы и нас двое.

А там, на площадях, где в безумном порыве

Вы жгли переплеты, и мысли, и волю —

Там истина корчится в черном разрыве,

Пропитанном гарью и смертною болью.

Запомните, Малек: под крики и гул,

Где в пламя бросали живые страницы —

Там дьявол Ваш вечный костер раздул,

Стирая души и лица.

Там, где сегодня сжигают слова,

Где Гейне листы рассыпаются пеплом —

Там завтра людская взойдет трава,

Под небом, что стало от копоти светлым.

Там будут сжигать — не бумагу, а плоть,

Клеймить номера на запястьях и душах.

И Бог Ваш не сможет тот крик побороть,

Который Вы поклялись больше не слушать.

Целуйте же шрамы! Ведь время не ждет.

Мы оба в огне этой страшной науки.

За книгами — люди. И наш черед.

Я в Вашем аду принимаю все муки.

За то, что во мне этот голос поёт,

За то, что не Ваши мы выбрали звуки.

Вы грезите Бродвеем? Ритмом джаза?

Мечтаете понять мой вольный свет?

Но я для Вас — опасная зараза,

Наполовину стёртый силуэт.

А во мне не только рокот океана,

Не только вольность западных ветров

И гордый дух, что возводил нежданно

Фундаменты свободных городов.

Мне близок Гейне, горек Мандельштам,

Их строки — мой приют и моё знамя.

Я поделю их участь пополам,

Когда взойдёт Ваше слепое пламя.

Смотрите, Малек! Вглядитесь в черты:

Глаза — не те? Иль кровь не дотянула?

Я — та страница, что сожжёте Вы,

Чтоб совесть в пепле не утонула.

Вы сожжёте меня, как те книги в рядах,

Как невинных, чья вина — лишь в рожденье.

Вы утопите нежность в казённых трудах,

Принимая свой грех за своё восхожденье.

Неужели прицел Вам заменит любовь?

Неужели порядок — дороже дыханья?

Моя полу-еврейская, грешная кровь

Станет Вашим клеймом на суде мирозданья.

Так жгите же! Руку не смейте сбивать.

Вы — сталь и закон. Я — бумага и вера.

Я американка. Мне не привыкать

Сгорать на костре Вашего Люцифера.

Смогли бы Вы принять меня — такой?

Без грима лжи, без маски и вуали?

Иль Вам привычней ледяной покой

Той, чью ладонь Вы в «церкви» удержали?

Забыли ль Вы невесту? Тот расчет,

Где герб и чин — разменная монета.

Генеральской дочке — слава и почет,

А мне — подвал и холод до рассвета.

Вы предали ее в моих губах,

В порывах тех, что долгу не подвластны.

Пока она в накрахмаленных снах

Ждет Ваших слов не менее желанных.

Вы не на ней — Вы на войне женаты,

Но здесь, со мной, за серою стеной,

Вы пьете яд, поцелуем распятый,

И дышите — не ею, а мной одной…

Одной лишь мной! И нет в руках жены

Того огня, что Вы в моих черпали.

Мы оба в этот грех погружены,

И оба в этой бездне прахом стали.

Так сможете ль смотреть в ее глаза,

Когда на мне клеймо Вашей печати?

Я — Ваша правда. Я — Ваша гроза.

А она — лишь долг в холодной переплате.

Ей двадцать лет. Она как первый снег,

Как нераскрытый томик Гёте в глянце.

У ней в крови размеренный успех

И такт в благопристойном чинном танце.

Она чиста как помысел в строю,

Её не тронет тень моих терзаний.

Но разве в ней Вы ищете свою

Погибель в акте горьких осязаний?

Она не видела и не увидит Вас

Таким, как здесь: неистовым и грубым.

Она не знает, как Ваш голос рвется,

Когда Вы шепчете в бреду не те слова,

И как упрямо в Ваших жилах бьется

Не долг Рейха — а жажда естества!

Вы любите до хруста, до костей,

До темноты, до яростного стона!

Вам не найти в ней — тех моих страстей,

Что выше чина, выше и закона.

Пусть рыжий локон льется на плечо,

Она лишь тень, она — лишь дань приличья.

А здесь, в подвале, сердце горячо

В своем безумном, диком неприличье.

Вы пьете мой огонь, как дезертир,

Что перед казнью жаждет лишь глотка.

Для Рут — Ваш фрак, награды и мундир,

Для Одри — шрамы и Ваша рука,

Что бьет и гладит… Сможете ль потом

Ей, рыжей, лгать — без дрожи, без усилья?

Когда мой дух — ворвется в Ваш же дом,

Расправив черные, сожженные здесь крылья.

Вы будете шептаться с ней — о нем?

Иль захлебнетесь собственным бессильем?

Вам нравится мой стан, изгиб спины,

И то, как кожа под рукой белеет.

В бреду безумном этой злой войны

Ваш взгляд меня то губит, то лелеет.

Вы ловите мой каждый судорожный вздох,

Как будто в нем — вся Ваша мощь и сила.

Ваш бог — расчет. Но разве этот бог

Давал Вам власть, чтоб я Вас так манила?

Вам нравится сжигать не только на кострах,

Вам нравится обжечь меня — собою.

Чтоб я читала Ваш извечный страх

Пред этой дикой, грешною любовью.

Вы пальцами ведете по рубцам,

И каждый след как Ваш автограф жгучий.

Вы молитесь моим чужим богам,

Когда Вас страсти истязает случай.

Обжечь! Сминая плоть, как чистый лист,

Оставить след, что не сотрет и время.

Для Вас во мне открылся целый мир,

Где тонут Ваши танки и вопросы.

Так жгите же! Пусть плавится металл,

Пусть тело станет пеплом под руками.

Вы — тот, кто слишком долго выбирал

Меж долгом и запретными грехами.

Так пусть горит и доблестный ариец,

Что грезил властью, миром и покоем!

Пусть в этом пламени исчезнет Ваш зверинец,

Где каждый был иль рабом, иль строем.

Вы жаждали порядка — так извольте:

Пусть Ваш покой пожрет голодный жар!

Вы в этой душной, ледяной неволе —

Не капитан теперь, а лишь пожар.

Где Ваши карты? Где заветный чин?

Где право диктовать судьбу народам?

В подвале этом — только мы один на один,

И нет пути к обещанным исходам.

Мы здесь горим! Без права на спасенье,

Без милости к себе и к небесам.

Ваш капитанский мундир в прах и тленье,

К моим, прижатый, выжженным губам.

Вы архитектор собственного ада,

Где власть — лишь пепел, а покой — обман.

Сгорайте же! Мне большего не надо,

Чем видеть, как сдается Капитан.

Ваш диктатор — безумный и слепой вожак,

Накинул на глаза Вам саван лживой славы,

Смешал все мысли, превратив в кулак

Всю мощь души — для низменной расправы.

Он застил свет Вам тенью от знамён,

Заставил верить в ледяную святость,

Но в этом грохоте карательных имён

Потеряна единственная радость.

Я так мечтаю, чтоб истлел дотла

Тот бред идей, что Вас сковал цепями,

Чтоб эта вера кровью истекла,

Разверзнув бездну меж нами и богами.

О, если бы Вы только сняли маску,

Открыли бы глаза сквозь морок, сквозь туман!

Отбросили б нацистскую раскраску,

Смирив внутри себя пустой дурман…

Пусть рухнет Рейх! Пусть падут его стены!

Я жду того, кто скрыт под слоем стали.

Малек, проснитесь! Выйдите из плены

Идей, что нас навеки разлучали.

Готовы ль Вы отринув ложный чин,

Предать ту «Родину», что кормится кострами?

Меж долгом и безумьем — Вы один,

С зажатыми в руках ее грехами.

Здравый смысл — вот высшая из стран,

Где кровь не делят на сорта и виды.

Предайте флаг, мой строгий Капитан,

Забудьте навязанные обиды.

Мы выстроим свой мир на пепелище,

Где нет орлов, диктующих закон.

Там, где душа приют себе отыщет,

Забыв про марш и сапогов перезвон.

Пусть Ваша «верность» канет в бездну лет,

За здравый смысл — отдайте этот орден.

В моей Америке взойдет для нас рассвет,

Что будет свеж и истинно свободен.

Предайте их! Чтоб нас двоих спасти,

Чтоб новый мир воздвигнуть из руин.

Нам больше с этим мертвым не идти —

Вставайте, Малек. Будьте господин

Своей судьбе, а не чужой гордыне.

Я жду Вас там, где больше нет войны.

Где наше имя — общая святыня,

А не клеймо поверженной страны.

Вы — Мюллер. Почерк строгий и немецкий,

В нем гул машин и поступи солдат.

А я — лишь Миллер. Звук почти соседский,

Но в нем иной, свободный слышен лад.

Смотрите, Малек: в этих именах

Всего одна лишь буква как преграда.

Всего один штришок — и в наших снах

Исчезнет холод мертвенного ада.

Одна черта и «u» заменит «i»,

Стирая кровь и пропасть между нами.

Мы могли стать — одною из семей,

Не разлученных этими фронтами.

Лишь буква! Тонкий росчерк на листке,

А за нее — расстрелы и границы.

И Ваша жизнь висит на волоске,

Пока Вы жжете черные страницы.

Но если захотеть, то этот морок

Рассыплется, как старая бумага.

Нам этот звук «один на двух» так дорог,

Что в нем одном сокрыта вся отвага.

Исправьте ж букву! Сделайте тот шаг,

Где Миллер станет Мюллером — иль выше.

Где над любовью не заносят флаг,

И где нас Бог, один для всех, услышит.

Я боли не желаю никому —

Ни тем, кто в списках, ни безмолвной Рут.

Но почему я, глядя в эту тьму,

Чувствую, как жилы ревность рвут?

Она мне враг — не по рожденью, нет,

И не по праву мнимых пепелищ.

Она — Ваш мирный, правильный рассвет,

В котором я — изгнанник…

Я Вас ревную к ней — к злейшему из зол,

К её спокойствию, к её правам на Вас.

Она законна. А я — Ваш тайный грех.

Она — весна. Я — выжженное поле.

И этот горький, призрачный успех —

Быть Вашей страстью в застенках и неволе —

Мне душу травит. Как я смею ждать,

Что Вы полюбите — вопреки, и воле?

Мы делим Вашу душу пополам

Меж верностью и пеплом наших храмов.

Я не хочу карать. Но в горле — ком.

Вы мой мучитель, мой желанный враг.

И я молюсь — лишь быть для Вас грехом,

Чем быть для Рут, как тень или пустяк.

О, если б знала бедная моя,

Та, что качала колыбель в Брюсселе,

В какие дали забрела ладья,

В какие ледяные переборы и метели!

Она учила: «Береги свой свет,

Не поддавайся тьме и злому слову».

А я даю, безропотно, обет

Вашему каменному, мертвенному крову.

Если бы знала мама, что её

Свободная, как ветер, дочь-мечтатель

Нашла приют, где воронье поёт,

Где каждый взгляд Ваш — судеб избиратель.

Что я грезила, тайно и в бреду,

Не о свободе, не о мягком шелке,

А как я в Ваши руки упаду,

Как птица, чье крыло в немом осколке.

Что я хотела, Боже, помоги!

Оказаться в когтях немецкого орла.

Чтоб Ваши властные и грубые шаги

Были единственным, чем я еще жила.

Чтоб этот хищник с блеском эполет,

С холодным сердцем и аналитичным строем —

Стал для меня важнее всех побед,

Стал моим адом и моим героем.

Я помню ночи душные, как плен,

Когда я кошкой черною вбегала

В Ваш сонный замок, в плен высоких стен,

Где тень моя на лестницах дрожала.

Я проскользнула в Ваш холодный быт,

Где всё по рангу, всё по расписанью,

Туда, где разум Ваш и горд, и сыт —

Вдруг поддавался дикому желанью.

О, если б знали предки со стёкол,

И полотна, что строго смотрят с рамы,

Как офицер — чей дух и чист, и зол —

Срывал с души тяжелые программы!

Как он в неволе страсти изнывал,

Забыв присягу, Гитлера и знамя,

И как он губы в кровь мне целовал,

Своё же кредо превращая в пламя.

Картины на стенах — свидетели немые,

Как Вы сдавались, правду затая.

Как руки Ваши сильные, стальные,

Сжимали ту, кому гореть нельзя.

Там, под покровом этой темной власти,

Вы были — не порядок, а обвал.

Никто не знал, на что в неволе страсти

Способен тот, кто чувства презирал.

В те миги, когда плавились границы

И разум Ваш сдавался темноте,

Какие Вы шептали мне страницы,

Растерянно прижатый к пустоте?

«Ты мой удел. Ты мой костер. Ты — мой!» —

Срывалось с губ, не знающих тепла.

И голос Ваш, охрипший и чужой,

Сжигал всё то, чем Родина жила.

Не жаль ли Вам? Не страшно ли потом,

Когда рассвет приносит трезвость взгляда,

Вспомнять, как Вы под кованым гербом

Просили рая в самом сердце ада?

Как это «Ты — моя», как острый нож,

Входило в плоть, не требуя ответа.

И в этом слове — истина и ложь,

И крах всего нацистского завета.

Вы подчиняли и сдавались сами,

Шептали бред, безумствуя в ночи.

Не жаль ли слов, что стали небесами,

Пока палач в Вас требовал: «Молчи!»?

За это «Ты — моя» — я всё прощу:

И лагеря, и пепел, и допросы.

Я это слово в вечность отпущу,

Как в темный омут — сорванные косы.

Вы шепчете… и мир летит в кювет.

Вы мой — сейчас. Без званий и мундира.

И в этом «Ты — моя» — другого нет,

Ни Вашего, ни вражьего нам мира.

В пустынных коридорах, где шаги

Чеканят ритм холодного приказа,

Мы лишь тени. Мы — почти враги,

Не поднимающие к небу и глаза.

Но там, где свет едва дрожит на стенах,

Где пахнет пылью и чужой бедой,

Случайный жест — в натянутых, как струны, венах —

Нас обручает краткотой земной.

Чуть вздрогнут пальцы, встретившись в движенье,

Едва коснувшись — и назад, во тьму.

В этом коротком, скрытом притяженье —

Всё то, что не доверить никому.

Вы бережете бережно и строго

Одну лишь тайну — ту, что я жива,

Что я в груди у Вас — немой тревогой,

Запретные, ненужные слова.

А я… я три храню, как три проклятья,

Как три гвоздя в распятии своем:

Свою любовь, вкус Вашего объятья

И правду ту, что мы не будем вдвоем.

Моя вторая тайна — это имя,

Что в Кёнигсберге пеплом не занесть.

А третья… третья — между нами всеми —

Что я — Ваша погибель и Ваша честь.

Вы храните одну — свою мужскую слабость,

Я — три своих, чтоб выжить и сгореть.

В касанье рук и горечь нам, и радость,

И права нет друг другу в след смотреть.

Теперь я вижу, сквозь туман и пламя,

Как нас ведут на призрачный допрос.

Над нами вьется ледяное знамя,

Вбивая в души свой немой вопрос.

Я представляю: мы стоим под клятвой,

Что нас убьет без жалости и слез.

Той, что сейчас звенит стальною жатвой,

Сминая жизнь под гул своих колес.

Иль той другой что с яростным Востоком,

В лавине красной, в грохоте брони,

Придет судить нас в гневе одиноком,

Гася последних проблесков огни.

Одна присяга — черная, как ворон,

Вас заставляет кровь невинных лить.

Другая — тучей встанет над собором,

Чтоб этот город в пепел превратить.

Мы между двух огней как между жерновами.

Орел иль звезды — нам ли выбирать?

Когда земля разверзлась под ногами,

Осталось только вместе умирать.

Под топот армий, в Кёнигсберге душном,

Где каждый камень — будущий скелет,

Я присягаю — лишь Вам одним, послушно,

Пока в окне не выключили свет.

Пусть нас рассудит пламя и железо,

Пусть нас найдут в руинах, не дыша.

Меж двух присяг — как на краю разреза —

Летит к свободе общая душа.

Я вижу Кёнигсберг в дыму и плаче,

Где камни станут прахом и водой.

Он наречется именем иначе,

Став чьей-то новой, призрачной судьбой.

Калининград… Незнамое звучанье,

Чужая речь над Прегелем рекой.

Там наше с Вами горькое молчанье

Засыплет новой, красною землей.

Увижу ль я Брюссель — тот город мамы?

Иль он давно, как свечка, догорел?

Там, где застыли готические храмы,

Остался ль кто-то, кто остался цел?

Скажите, Малек, жаль ли было маму

Тем, кто на карту ставил города?

Кто превратил её молитвы в драму,

Где кровь и пепел — вечная еда?

Пожалеют ли нас? Мы — вечные изгои,

Зажатые в тиски двух разных правд.

Для Рейха я — опасна по породе,

Еврейский след — Ваш вечный яд.

Но и в другом, грядущем лихолетье,

Где красные штандарты полыхнут,

Мой паспорт — как клеймо на три столетья:

Американку вряд ли там поймут.

Для тех — я враг по крови и рожденью,

Для этих — подозрительный субъект.

Мы обречены с Вами на сожженье,

Вне всех систем, присяг и полит-сект.

Германии — мешает мой исток,

А СССР — мой вольный флаг мешает…

Так пусть же нас рассудит этот рок,

Что души наши в вечность отпускает.

Ты шепчешь: «Pflicht» — звучит присяга и приказ,

Ты прячешься за форму, как за латы,

Чтоб не увидеть в этот страшный час,

Как глубоко мы оба виноваты.

Ты говоришь: «Жестока ты сама!»,

Меня винишь в своем безумном гневе.

Но это лишь удобная тюрьма —

Твой способ оправдаться в этом чреве.

Ты перекладываешь груз своей вины,

Своей больной, измученной совести,

На плечи той, чьи дни сочтены

В твоей кровавой и печальной повести.

Чтоб не казаться палачом себе,

Ты сделал из меня — первопричину.

Ты топишь правду в яростной борьбе,

Клеймя мою любовь — своей кручиной.

«Mein Schwäche» — ты зовешь меня подчас,

Но я для тебя лишь вещь в твоем владении.

Трофей, что ты присвоил, чтоб не гас

Твой разум в этом жутком ослеплении.

Ты будешь ненавидеть каждый вздох,

За то, что я живу — мешая строю.

За то, что твой порядок — пуст и плох,

Когда ты остаешься сам со мною.

Я для тебя — помеха, лишний шум,

Свидетель твоего паденья в бездну.

Ты жаждешь тишины для гордых дум,

Но я из памяти твоей — не исчезну.

Я буду просто быть. За днем — другой.

Осознавая горько, неизбежно:

Для той души, что стала мне родной,

Моя жизнь — лишь помеха в тьме кромешной.

​Ты должен был беречь — людей и твердь,

И мать свою, что в ужасе немом

Смотрела, как раздувает смерть

Пожар вражды над Вашим общим домом.

​Она была против! Помнишь ли теперь,

Как в письмах почерк старый и усталый

Молил тебя: «Сынок, не будь как зверь,

Не дай душе окрепнуть в этой стали».

​Но ты не слышал. Даже в тот черёд,

Когда она навеки замолчала, —

Ты не пришёл. Нацистский венок плывёт,

Как символ твоего конца, а не начала.

​Венок из роз и мертвых лент сухих —

Твой «дар» на гроб, где плакала природа.

Неужто в почестях, пустых и городских,

Ты скрыл свой стыд пред совестью и родом?

​Ты должен быть — щитом, а не мечом,

Встать против камер, газа и удушья!

Но ты стоишь, прикрывшись кумачом,

И тешишься над женским беззащитьем.

​Тебе ль смеяться над моей судьбой,

Пока невинных жгут в ревущей пе́чи?

Твой долг был спор, великий спор с собой,

А не допросы и пустые речи.

​Она б не приняла такой венец,

Она б не знала в палаче — сынка…

Малек, смотри: настал всему конец,

Когда твоя не дрогнула рука.

Там, за стеной, где синь и высота,

Где мирный купол дышит безмятежно,

Осталась бесконечная черта,

Где всё — светло, и чисто, и безбрежно.

Но нам ли вглядываться в тот покой?

Нам ли мечтать о ясных горизонтах?

Когда пропитаны — и я, и ты — войной,

И кровь застыла на парадных фронтах.

Такие, как мы двое — не чета

Тому рассвету, что умоет землю.

В нас выжжена живая красота,

И я приговору этому молча внемлю.

Ты — соучастник, я — твоя вина,

Мы оба — тени в зачумленном зале.

Когда над миром встанет тишина,

Нас не отыщут в чистом идеале.

Недостойны мы — ни пенья птиц в саду,

Ни облаков, летящих к океану.

Мы зачаты и вскормлены в аду,

И в нем же мы залечиваем рану.

Мир будет свят. Но без таких, как мы.

Без тех, кто знал — и всё же не вмешался.

Мы — лишь окурки в подворотнях тьмы,

Где наш союз в безумстве задыхался.

Не поднимай глаза. Там — Божий свет.

Там — небо тех, кто не имел прицела.

А для проклятых — неба больше нет,

Оно над нами… просто выгорело.

Для тех, как ты, Бог умер в черном дыме,

В бессмертных цифрах и сухих строках.

А для меня — Его заветы ныне

Рассыпались, как пыль на сапогах.

Я предала Его, когда в неволе

Связала руки, выйдя в этот свет.

Когда в твоем кошмаре, в дикой доле

Нашла на свой вопрос — такой ответ.

Мы — сорняки на выжженном погосте,

Мы — прах истории, забытый под замком.

И наши переломанные кости

Не станут для грядущего песком.

Но слушай, Малек… Сердце бьется глухо,

В нем теплится чужой, нездешний ритм.

Не для того ль, чтоб в час земного духа

Был этот мир — от скверны нашей чист?

Уйдем и мы. Наступит час рассвета,

Взойдет трава на безминном поле.

И кто-то — не из нашего завета —

Вздохнет без этой душащей нас боли.

Придет иное, чистое племя,

Не знавшее оков и черных знаков.

В них прорастет утраченное семя,

Вдали от наших войн и вечных страхов.

Быть может, там, где мы чертили раны,

Проглянет жизнь — невинна и легка.

Та, что не знает — как лечить изъяны

И как в крови дрожит твоя рука.

Я чувствую — не в нас, но где-то рядом —

Пульсирует неведомый покой.

И это будет… высшей нам наградой:

Уйти, не заслонив его собой.