доминанта

⋅•⋅⋅•⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅∙∘☽༓☾∘∙•⋅⋅⋅•⋅⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅

На столике — Шопенгауэр и медь,

И запах туберозы, как клеймо.

Мне страшно на него теперь смотреть,

Но не смотреть — страшнее всё равно.

​Он входит в класс, как в разоренный дом,

С усмешкой ледяною на губах.

Мы связаны одним седым грехом,

И вечностью, застывшей на часах.

​Как в детстве — тень у закрытых дверей,

И ведра звон у старого колодца…

Чем я слабее, тем он стал мудрей,

А сердце — пешкой в руки поддается.

​На шее шёлк затянут слишком туго,

Под маской алой — выжженная мгла.

Мы так давно не веруем друг в друга,

Но я зачет душою отдала.

​Пусть завтра будет тихим… Я молю.

Но в коридорах — холод и гранит.

Я не того, кто мучает, люблю,

А ту себя, что в нем еще болит.

Он не просил. Он брал, как пономарь

Берет ключи от брошенных святынь.

А в голове — бессмысленный словарь,

Где вместо слов — полынная латынь.

Так в инее застывшее окно

Не знает, что за ним идет весна.

Мне с ним погибнуть было суждено,

Но эта гибель — мне одной ясна.

Пускай рука тяжелая на плечи

Ляжет грехом, что не заговорить.

В его плену мне становилось легче

Свою гордыню заживо похоронить.

Я не ищу ни правды, ни исхода,

В затворе этой душной темноты.

Моя тюрьма — и есть моя свобода,

Пока в ней отблеск есть его черты.

Под сводом храма лишь холод и гордыня,

Дымится ладан, как недавний грех.

Я думала: я — в поле героиня,

Что я смогу покорно пережить их всех.

Я возвела алтарь своей воле,

Сжимала четки, словно рукоять.

Но в этой душной, бесконечной роли

Мне суждено лишь падать, а не стоять.

Он смотрит вглубь, где вызревает шепот,

Срывает маску с бледного лица.

Мой дерзкий план, мой затаенный ропот —

Лишь похоть для холодного жнеца.

Я мню себя хозяйкой этой доли,

Хочу узду набросить на судьбу,

Но он смеется над зачатком боли

И видит только жажду и мольбу.

Встаю коленями на плиты ледяные —

Не богу, а мужчине вопреки.

Мои мечты, как пленники немые,

Рассыпались от взмаха той руки.

Пускай в глазах его — одно желанье,

А не триумф над волею моей.

В его грехе — мое святое знанье:

Чем я покорней, тем я становлюсь страшней.

Я в пальцы забираю тугой ремень,

Как некогда поводья в диком поле.

Над нами легла изломанная тень,

И я теперь — источник этой боли.

Затянут хрип в кожанное кольцо,

Железо горло режет без ножа.

Я вглядываюсь в дерзкое лицо,

Где ни одна не дрогнула черта.

«Смотри, — шепчу, — теперь я твой закон,

Твой воздух в этих стиснутых руках».

Но слышу лишь приглушенный им стон,

И блеск бесовский в суженных зрачках.

Ему не страшно. Он в моем плену

Нашел лишь повод к новому веселью.

Я в бездну эту камнем вниз тяну,

А он зовет ее своей постелью.

Когда я говорю: «Я госпожа»,

И требую покорности во взоре,

Он лишь смеется, кожей дребезжа,

Как будто шторм приветствует на море.

В его глазах не ужас, а азарт,

Мой бунт для него — высшая награда.

Я бью в упор, не убирая карт,

Но он и ждал такого только ада.

Пусть он задохнется, пусть пойдет ко дну,

Получит все, что заслужил годами…

Но я лишь глубже чувствую вину,

Зажатую меж нашими телами.

«Прими её, как дар или как кару», —

Шепчу, склоняясь к самому лицу.

Мы заслужили быть такою парой,

Идя по раскаленному кольцу.

Глотай же боль, как горькое причастье,

Давись виной, что я в тебя влила.

В моем садизме — маленькое счастье,

Что я твою погибель приняла.

Пусть горло сводит, пусть немеют руки,

И голос твой срывается на хрип —

В этой святой и выверенной муке

Весь мир в одно мгновение прилип.

Нас не любовь — нас ярость повязала,

Сплела туже, чем старые оковы.

Я столько лет финала ожидала,

Чтоб эти цепи стали нам родны.

Смейся в ошейник, празднуй пораженье,

Вкушай мой яд — он твой по праву сил.

Мы — два греха, одно лишь отраженье

Того, что ты когда-то сокрушил.

Мы оба ждали этого причала,

Сквозь годы слежки, тени и замки…

Я в каждом встречном взгляд твой различала,

Ты жаждал вздоха моего… руки.

Не лги себе — ты шел за мною следом,

Как зверь по следу, как немой конвой.

И этот мрак, что стал нам общим пледом,

Был выстрадан и мной, и лишь тобой.

Мы не враги — мы два единых круга,

Две бездны, что сошлись в одну черту.

Мы так прилежно мучили друг друга,

Что превратили пытку в чистоту.

Твой поводок — мое святое право,

Мое паденье — твой полночный трон.

Ты сталкерил мою живую душу,

Я воровала твой ужасный сон.

Если хочешь — постелю у порога,

Словно коврик, смиренную жизнь.

Ты считаешь: безумьем отмечена строго,

Ты кричишь мне в сердцах: «Проснись!»

Я свяжу тебя крепко не шелком, а болью,

Чтобы шаг не ступил за порог.

Если надо — убью, напитаю всё солью,

Завершая кровавый итог.

Но давай без речей, без дешевых истерик,

Без игры, что зовут «на показ».

Мы причалили оба к единственной мере —

В этот смертный и сладостный час.