До полного восстановления.(добавление)

День 1. Шесть часов. Я здесь уже шесть часов. Время тянется бесконечно, и мне невыносимо скучно. Комната только кажется безмятежной. На самом деле это ловушка — пространство застывшего ожидания. Мягкий свет не греет, а подчеркивает стерильность. Тишина здесь особенная, больничная: она давит на уши, проникает под кожу. Воздух застыл, как желе — его трудно глотать. Я сижу на тонком матрасе, уставившись в стену. В голове снова и снова прокручивается одна и та же сцена: драка с Алёнкой. Я просто хотела проучить её, поставить на место. Но внутри что-то щелкнуло. Контроль исчез, и меня захлестнула волна азарта. Мне понравилось причинять ей боль. Хотелось продолжать, пока она не взмолится... Но вышло иначе. Эта рыжая бестия оказалась сильнее. Она переломила ход драки и едва не прикончила меня. А потом, глядя в мои расширенные от ужаса глаза, прошептала: — Попробуешь ещё раз поиздеваться надо мной... Я просто перережу тебе глотку. Стоит мне вспомнить её голос, как сердце пропускает удар, а в груди разрастается липкий ужас. Нет. Хватит. Нужно думать о чем-то другом. О чем угодно, лишь бы забыть этот ледяной взгляд. Я провалялась на матрасе еще час. Считала трещинки на потолке, пыталась не думать о рыжих волосах и ледяном голосе. А потом дверь открылась. Вошла медсестра. Эльфийка. Темно-русые волосы коротко стрижены, глаза — сиреневые, почти фиолетовые. Необычные. Красивые. Но я отвела взгляд и уставилась обратно в стену. Какая разница, как она выглядит? — Пациент: Любава, — произнесла она ровно. Имя заставило меня вздрогнуть. Я медленно приподнялась на локтях и все-таки посмотрела на нее. Девушка стояла в паре шагов, не приближаясь, не нарушая границ. В ее голосе не было холода, обычно свойственного людям в белых халатах. Наоборот — мягкость, обволакивающее тепло. От нее исходило странное спокойствие, будто она говорила: я здесь не для того, чтобы сделать больно. Я кивнула. Говорить не хотелось. — Итак, — она склонила голову чуть набок, держа в руках планшет, — как вы думаете, почему вы здесь? Вопрос повис в стерильном воздухе. Я задумалась всего на секунду — ответ лежал на поверхности. — Из-за одноклассницы. Я причинила ей боль. И мне это понравилось, — мой голос прозвучал тихо, но ровно. — Азарт. Я смотрела, как ее тонкие пальцы с ручкой скользят по бумаге. Она записывала. А я ждала следующего вопроса. — Опишите свой обычный день. Что вас злит? — голос медсестры звучал ровно, без давления, словно она спрашивала о погоде. Я расслышала вопрос сквозь ватную тишину палаты и провалилась в воспоминания. Обычный день. Так ли уж он был обычным? — Просыпалась со своими подругами, — начала я тихо, разглядывая собственные пальцы, сцепленные в замок на коленях. — Потом собирались на уроки. Учились. Ходили в столовую перекусить. Я запнулась. Перед глазами всплыли лица, смех, переглядки за спинами других. — А во время занятий... мы с подругами задирали одноклассниц. Я подняла взгляд на эльфийку. Она не осуждала, не хмурилась — просто записывала, склонив голову. Ее сиреневые глаза оставались спокойными, словно она слышала это сотни раз. Наверное, так и было. Я продолжила, чувствуя, как слова вытекают вязко, неохотно: — Придумывала пакости вместе с подругами. Выполняла задания, которые нам задавали... И требования старосты. — Я дернула плечом. — Вроде всё. Она дописала последние слова, и я услышала, как грифель на мгновение замер, готовясь к новому вопросу. — Так, — мягко произнесла медсестра, поднимая на меня взгляд. — А теперь вспомните лицо человека, которому вы сделали больно. Что, по-вашему, он чувствовал в тот момент? Вопрос вошел под ребра раньше, чем я успела осознать его смысл. Сердце дернулось, сбивая ритм. Перед глазами вспыхнуло — рыжие волосы, разметавшиеся по полу, злые слезы, закушенная губа. И этот взгляд. Ледяной, режущий. Вместе со словами, которые до сих пор жгли где-то внутри. «Я просто перережу тебе глотку». Я дрогнула. Медсестра не пропустила этого — ее пальцы уже выводили очередную строку в блокноте. Она все видела. Все записывала. Но в ее глазах по-прежнему не было осуждения — только странное, пугающее своей глубиной понимание. — Думаю... — голос дрогнул, пришлось откашляться. — Думаю, ей было больно. Очень. Я била острием своего меча — по животу, по рукам. Тонкие порезы оставались, как от бритвы. Это было на испытании, когда на уроке сравнивали учеников. Мы должны были показать, кто сильнее. Я замолчала. Тишина в палате стала совсем плотной, почти осязаемой. Эльфийка продолжала писать, а я смотрела сквозь нее, снова видя перед собой то поле боя, блеск стали и рыжие пряди, мелькающие в агрессивном танце поединка. — Она чувствовала боль, — повторила я тише, будто пробуя эти слова на вкус. — И... ненависть. Наверное. Медсестра кивнула, даже не поднимая глаз от записей, и я поняла, что это не просто вопрос. Это что-то другое. Что-то, отчего внутри зашевелилось непривычное, липкое чувство, названия которому я пока не знала. — Бывало ли такое, что чья-то боль в кино, в жизни, вызывала у вас... дискомфорт? Желание помочь? Или, наоборот, усиливала интерес? Вопрос повис между нами, и я провалилась в себя. Воспоминания хлынули липкой волной — рыжие волосы, тонкие порезы от лезвия, и то странное, жаркое, что разливалось в груди, когда Алёнка вскрикивала. — Я бы помогла, но... — слова застряли где-то в горле, пришлось проталкивать их силой. — В моменте битвы с Алёнкой... я чувствовала интерес. Её боль вызывала улыбку на моём лице. Я хотела ещё. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Признаваться в этом вслух оказалось странно — стыдно и одновременно... будто снимаешь с себя тяжелую одежду. — Ясно, — медсестра кивнула, и грифель снова заскользил по бумаге. Она не смотрела на меня — и это почему-то помогало говорить. — Если бы можно было «отмотать» один эпизод назад, вы бы поступили так же? Почему? Вопрос щелкнул, как тетива. И ответ вылетел раньше, чем я успела подумать: — Я бы сделала это. И сразу ушла к психиатру. Или к вам. Чтобы... Слова неслись потоком, слишком быстро, слишком резко. Сердце вдруг забилось где-то в горле, загнало пульс в уши, и я почувствовала, как комната начинает плыть. Медсестра поднялась с места — плавно, без резких движений — и через секунду уже сидела рядом со мной на краю матраса. Её ладонь легла на мою сцепленную в кулак руку, не сжимая, просто присутствуя. — Любава, успокойтесь. Всё хорошо. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Её голос просачивался сквозь панику, мягкий и ровный, как прибой. Я послушно вдыхала. Выдыхала. Снова. Пока сердце не начало замедляться, пока стены не перестали давить. — Лучше? — спросила она, чуть склонив голову. Я кивнула. Слабо, но кивнула. Она выдержала паузу, давая мне прийти в себя, потом вернулась на свой стул и снова взяла планшет. Записала мой ответ. А затем продолжила, будто и не было этого провала: — Опишите ощущение в момент, когда жертва начинает бояться. Это похоже на... эйфорию? Спокойствие? Азарт? Я застыла. Смотрела на неё и не знала, как сложить слова. Ощущения были. Были — яркие, острые, живые. Но назвать их? Облечь в форму? — Я... я... я... — слова застревали, царапали горло. — Не знаю... Это у меня впервые. Правда. Впервые. Раньше я не останавливалась, чтобы спросить себя — что я чувствую? Раньше я просто делала. Она записала и это. — Тебя пугает мысль, что однажды ты можешь не остановиться? Тишина. Я смотрю в свои руки. Пальцы всё ещё слегка дрожат. Я помню тот момент, когда контроль исчез — когда внутри включилось что-то другое, жадное и сильное. И если бы Алёнка не победила тогда... Киваю. Слегка. Едва заметно. Медсестра понимает. — И последний вопрос, — её голос становится чуть тише, почти доверительным. — Что ты чувствуешь сейчас, сидя здесь и рассказывая мне всё это? Это возбуждает? Раздражает? Или тебе всё равно? Я задумалась. По-настоящему. Прислушалась к себе — к тому, что творится внутри. В груди странная каша. Где-то тепло — от того, что говорила, вытаскивала наружу. Где-то холодно — от осознания, какая я на самом деле. Где-то раздражение — на себя, на неё, на эти вопросы. А где-то... пустота. — Я не знаю, — выдохнула я честно. Она кивнула, словно именно этого ответа и ждала. Дописала последние строки, отложила ручку и поднялась. — На этом всё, — сказала медсестра, поправляя халат. — С завтрашнего дня мы начнём заниматься вашим лечением, Любава. Она направилась к двери. Я смотрела ей в спину, слушала шаги, и внутри ворочалось странное, незнакомое чувство. Облегчение? Страх? Ожидание? Я не знала. И это «не знаю» пугало сильнее, чем любые ответы. — П-постойте! — выкрикнула я, когда её пальцы уже коснулись дверной ручки. Слова вырвались сами, не спросив разрешения. Медсестра замерла, плавно обернулась и посмотрела на меня через плечо. В её сиреневых глазах читалось терпение — бесконечное, как у того, кто знает, что самые важные вопросы всегда задают в последнюю секунду. Я замялась. Стыд вдруг кольнул где-то под ребрами — за этот выкрик, за слабость. Но вопрос уже висел в воздухе, требовал выхода. — А сколько... — голос предательски дрогнул, пришлось сглотнуть и начать заново. — Сколько я буду лечиться? Здесь? Тишина. Она смотрела на меня долгих несколько секунд, будто взвешивая что-то. Потом развернулась полностью, прислонилась спиной к двери и сложила руки на груди. Жест, который я не могла истолковать — то ли защитный, то ли усталый. — Ты... точно хочешь знать? — спросила она мягко, но в этой мягкости мне почудилась горечь. Я кивнула. Кулаки сжались сами собой. Эльфийка вздохнула — огорченно, по-настоящему огорченно, будто ей самой предстояло сообщить нечто тяжелое. Она отвела взгляд в сторону, на секунду задумалась, а потом произнесла ровно, без эмоций: — Примерно... три года. Ну или пять лет. Сначала я подумала, что ослышалась. Потом — что это шутка. Жестокая, неуместная, но шутка. Но она не улыбалась. Совсем. Зрачки расширились, потом резко сузились, впуская в себя этот страшный ответ. Воздух вдруг стал густым, как кисель. Стены качнулись, пол ушел из-под ног, хотя я сидела на месте. Три года. Пять лет. В этой стерильной коробке. На этом матрасе. В этой тишине. — С-сколько?.. — выдавила я. Голос прозвучал так, будто принадлежал не мне, а маленькой девочке, потерявшейся в темноте. Медсестра шагнула вперед, но не приблизилась вплотную — остановилась на границе, которую, видимо, считала безопасной. Её лицо было спокойным, но в глазах плескалось что-то живое. Сострадание? Печаль? Или просто усталость от того, что приходится сообщать такие вещи снова и снова? — К сожалению, это так, Любава, — сказала она тихо. — Столько времени потребуется на твоё восстановление. Но если повезёт... — она сделала паузу, — будет меньше. Если повезёт. Слова упали в пустоту и не нашли отклика. Я не верила в удачу. Не после сегодняшнего дня. — Мне пора, — добавила медсестра, и в голосе её действительно звучала усталость. Не от меня — от всего сразу. От этой работы, от этих стен, от этих вопросов без лёгких ответов. Она выскользнула за дверь, и щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. Я осталась одна. В помещении, которое казалось стерильно-спокойным лишь на первый взгляд. С мыслями, которые теперь не заткнуть ни воспоминаниями, ни пустотой. С цифрами, пульсирующими в голове, как больной зуб. Три года. Или.... Пять лет. Я опустила взгляд на свои руки. Те самые, что сжимали меч. Те самые, что хотели "ещё". Те самые, что теперь обречены провести здесь годы, разбираясь, почему им так хотелось причинять боль. За окном, если оно здесь вообще было, давно стемнело. Или не стемнело. Я перестала понимать время. Тишина давила. И впервые за долгое время мне захотелось, чтобы кто-нибудь вернулся. Чтобы снова задавал вопросы. Чтобы смотрела своими сиреневыми глазами и не осуждала. Но дверь молчала. И впереди были годы. День 30. Прошёл месяц. Тридцать дней. Четыреста тридцать два часа, если считать точно. Хотя я перестала считать где-то на второй неделе — бесполезно. Время здесь текло иначе, чем там, за стенами. Оно было вязким, как патока, и одновременно незаметным, как воздух. Я просыпалась, ела, проходила процедуры, ложилась спать. Цикл повторялся, стирая границы между днями. Ничего особенного. Могла бы я так сказать. Пока мне не сообщили. Медсестра — не та, сиренеглазая, другая, с короткими чёрными волосами и равнодушным лицом — обронила это между делом, проверяя показатели на экране рядом с койкой. — В ваш колледж было вторжение, — сказала она буднично, даже не повернув головы. — Магическое. Много убитых, часть студентов похитили. Печально, конечно. И ушла. А я осталась. Слова не сразу дошли до сознания. Они повисли в воздухе, кружились медленно, как снежинки, пока одна из них не упала в самое нутро и не взорвалась там ледяной вспышкой. Много убитых. Часть похитили. Кики. Настасья. Мои подруги. Те, с кем мы просыпались по утрам, с кем задирали одноклассниц, с кем придумывали пакости на уроках. Я села на матрасе, прижимая руки к груди. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Перед глазами поплыли картинки — их лица, их смех, их руки, когда мы вместе шли в столовую. Что с ними? Где они? Живы ли? Мозг, словно сорвавшись с цепи, начал рисовать самое страшное. Тела в лужах крови. Крики в темноте. Чьи-то грубые руки, утаскивающие их в портал. Лица, искажённые ужасом. Я зажмурилась, пытаясь затолкать эти картинки обратно, но они лезли, лезли, лезли... И вдруг отступили. Странно. Только что я готова была разорвать стены голыми руками, чтобы вырваться отсюда и бежать, бежать в колледж, искать их — а теперь внутри стало пусто. Тишина. Спокойствие. Я моргнула. Вряд ли получится, подумала я равнодушно. Я здесь. Они там. Я ничего не смогу сделать. Мысль упала в эту пустоту и растворилась. Всё хорошо. Всё нормально. Зачем переживать о том, что не можешь изменить? Я легла обратно на матрас и уставилась в потолок. Ничего особенного. Могла бы я так сказать.

***

Дни снова потекли. Завтрак. Процедуры. Обед. Лечение. Ужин. Сон. Иногда меня водили на сеансы к той самой медсестре — сиренеглазой. Мы разговаривали. О чём — я не запоминала. Слова влетали в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь. Она что-то спрашивала, я что-то отвечала. Она записывала. Я смотрела в стену. Всё было ровно. Слишком ровно. Я перестала думать о колледже. О Кики и Настасье. О том, живы они или нет. Мысли о них уходили, стоило им появиться, — ускользали, как вода сквозь пальцы. Исчезали, растворялись в тумане, который с каждым днём становился всё плотнее. А потом начались голоса. Сначала тихие. На грани слышимости. Я думала — ветер за окном. Или трубы шумят. Или просто показалось. Но окна здесь не открывались. А труб не было. — Любава... Шёпот. Тонкий, как лезвие. Прямо в левом ухе. Я резко обернулась — никого. — Любава... ты здесь... Другой голос. Ниже, глубже. Откуда-то из угла палаты. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Я вскочила с матраса, вжалась спиной в стену, вглядываясь в тени. Никого. Только стул, на котором сидела медсестра. Только стол с пустым подносом. Только я. — Не бойся... мы рядом... Я зажала уши ладонями, зажмурилась, замотала головой. — Нет, нет, нет... Голоса стихли. Я простояла так несколько минут, боясь открыть глаза и убрать руки. А когда всё же решилась — в палате было тихо. По-прежнему стерильно, пусто и неподвижно. Я села обратно на матрас. Показалось. Просто показалось. От стресса. От новостей. От лечения. Я почти убедила себя в этом. Но когда ночью погасили свет и я осталась в темноте, они вернулись. — Она забыла... забыла про нас... — Мы же подруги... как можно забыть подруг?... Голоса Кики и Настасьи. Их интонации. Их смех, только искажённый, словно сквозь воду. Я вцепилась пальцами в матрас, вжимаясь в него всем телом. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Вас нет, — прошептала я в темноту. — Вас здесь нет. Вы не существуете. Это... это просто... — Просто мы ждём тебя, Любава... Голоса засмеялись. Тихим, неживым смехом, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Приходи к нам... Я зажмурилась, сворачиваясь в клубок, натягивая одеяло на голову. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая шёпот. Я не знала, что делать с этим. Я не знала, что происходит. Я не знала, схожу ли с ума — или это уже случилось. А голоса всё шептали. Всю ночь. Пока где-то далеко не начал брезжить рассвет нового дня. День 153. Прошло много времени. Сто пятьдесят три дня. Я снова перестала считать где-то на пятидесятом, но медсестры вели учёт. Они напоминали. Каждое утро. «Доброе утро, Любава. Сегодня сто двадцать третий день вашего пребывания». «Сегодня сто сорок первый». «Сегодня сто пятьдесят третий». Как будто мне хотелось это знать. Этот день не был хорошим. Как и вчерашний. Как и позавчерашний. Как и все остальные. Разница лишь в том, что сегодня ночью я снова их видела.

***

Сначала — образы. Силуэты в тумане. Кики. Настасья. Они стояли далеко, манили руками, звали по имени. Я бежала к ним — изо всех сил, задыхаясь, срывая лёгкие, — но расстояние не сокращалось. Ноги увязали в чём-то вязком, воздух стал плотным, как вода. Я бежала на месте, не сдвинувшись ни на шаг. Потом начались голоса. — Любава... помоги... нам больно... спаси... Они молили. Плакали. Просили. Их голоса дрожали, срывались на крик, и этот крик ввинчивался в уши, раздирал барабанные перепонки, добирался до самого мозга. А потом — тишина. Резкая. Глухая. Страшнее любого крика. Я просыпалась в холодном поту, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра треснут. Медсёстры это замечали. Всегда. Они приходили, давали лекарства, включали успокаивающие мелодии — что-то тягучее, приторное, от чего хотелось спать. Но это не помогало. Стоило закрыть глаза — кошмар возвращался.

***

Сны менялись, обрастая деталями, как гниль обрастает плесенью. Сначала я увидела Кики. Она стояла ко мне спиной, тёмный силуэт на сером фоне. Я побежала — снова этот бег на месте, снова ватные ноги, снова бессилие. Я не успела. Из темноты вырвались щупальца — чёрные, маслянистые, бесформенные, — обвились вокруг неё и утянули во тьму. Я просыпалась. Засыпала. Снова бежала. Снова не успевала. Так повторялось раз за разом, день за днём, ночь за ночью. А потом — в одну из ночей — я успела. Я добежала. Дотронулась до её плеча. Она медленно повернулась... У неё не было глаз. Пустые, кровавые глазницы смотрели на меня. Из них текла кровь — густая, тёмная, медленная. Кто-то вырвал их. Выколол. Выдрал. Я не знала. Но они были пусты. А потом её губы шевельнулись, и голос — мёртвый, ровный, безжизненный — произнёс: — Ты не спасла нас. Ты всё испортила. Я закричала. Проснулась с криком, рванула к стене, забила по ней кулаками. Кожа на костяшках лопнула, остались красные следы, но боли я не чувствовала. — Выпустите меня! — орала я, колотя в дверь. — Выпустите! Я должна! Я должна их спасти! Дверь не открылась. Вместо этого в палату потянулся газ — сладковатый, удушающий. Усыпляющий. Я пыталась задержать дыхание, но лёгкие горели, требовали воздуха, и я вдохнула. Сознание поплыло. Я осела на пол, проваливаясь в темноту.

***

Кто-то скажет: «Но у тебя же есть магия! Ты могла бы выбраться!» Да. Могла бы. Если бы не браслет. Тонкое серебристое кольцо на запястье — единственное украшение, которое здесь разрешили оставить. Блокиратор. Он давил на магию, душил её, не давая вырваться наружу. Я пробовала снять его сотню раз — дёргала, крутила, пыталась разбить о стену. Бесполезно. Он сидел намертво, впившись в кожу, и тихо пульсировал, напоминая: ты здесь пленница. Ты беспомощна. Я засыпала с этой мыслью. И снова провалилась в сон. Настасья. Её конечности были обмотаны цепями. Тяжёлыми, ржавыми, они тянули её в разные стороны — руки влево, ноги вправо, тело на части. Она кричала. Молила о помощи. Её глаза — живые, настоящие, полные боли — смотрели прямо на меня. Я бросилась вперёд и врезалась в стекло. Прозрачная стена отделяла меня от неё. Я колотила по ней, но она даже не дрожала. А внизу, на небольшой панели, горели две кнопки. Первая: «Пожертвовать собой». Вторая: «Продолжить мучения». Я застыла. Сердце рвалось к Настасье, к подруге, к той, с кем мы смеялись на переменах и придумывали пакости. Я не могла позволить ей страдать. Не могла. Мои пальцы сами нажали первый вариант. Ничего не произошло. Цепи дёрнулись — резче, сильнее. Процесс ускорился. Я смотрела в ужасе, как конечности Настасьи начали отрываться — сначала левая рука, с хрустом и брызгами крови, потом правая, потом ноги... Она кричала, пока могла, а потом просто упала во тьму. Бесформенным куском плоти. Мои зрачки расширились, впуская в себя этот кошмар. Дыхание участилось, сердце забилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. А потом... спокойствие? Странное, чужеродное, неестественное спокойствие разлилось по телу. Я почувствовала укол — в руку, хотя на руке ничего не было. Холодок, проникший под кожу, текущий по венам. Успокоительное. Кто-то наблюдал за мной. Кто-то видел мой кошмар и вовремя вмешался. Я начала успокаиваться. Сердце замедлило бег. Дыхание выровнялось. Ужас отступил, сменившись тупой, ватной апатией. Я открыла глаза уже в реальности. Надо мной склонилась медсестра — та самая, сиренеглазая. В руке она держала пустой шприц. — Тише, Любава, — сказала она мягко. — Ты в безопасности. Это был всего лишь сон. Я смотрела на неё и молчала. Потому что мы обе знали: это был не просто сон.

***

Но несмотря на всё это, были и плюсы. Если их вообще можно было так называть. Раз в месяц, а иногда и чаще, если у неё выдавалось свободное время, приходила мама. Мы не могли обняться — стекло, камеры, правила. Но она садилась напротив, брала трубку телефона, и я слушала её голос. Она рассказывала, что происходит в мире, кто из знакомых женился, кто развёлся, какие новости в городе. Говорила о погоде, о том, что отец снова занят работой, что сёстры... ну, с сёстрами всё по-прежнему. Я слушала и кивала. Иногда вставляла пару слов. Но главное было не в словах. Главное было — сидеть и слышать, что за этими стенами ещё есть жизнь. Что кто-то помнит, что я существую. Отец приходил реже. И каждый его визит оставлял после себя горький осадок. Он смотрел на меня с порога, и в его глазах читалось то, что он не решался сказать вслух при маме. Но когда мамы не было рядом, он говорил. — Ты позоришь наш род. Голос жёсткий, рубленый, как удар хлыста. — Мы столько вложили в тебя, а ты... Ты хоть понимаешь, что о нас теперь говорят? Я понимала. Конечно, я понимала. Но внутри уже ничего не отзывалось на эти слова. Пустота. Тишина. Мама была другой. Да, она тоже злилась. В первые месяцы я видела в её глазах обиду, боль, разочарование. Но сквозь всё это пробивалось что-то тёплое. То, чего мне так не хватало. — Я разочарована, Любава, — говорила она тихо, и голос её дрожал. — Но ты моя дочь. И всегда ею будешь. Этих слов хватало, чтобы продержаться ещё месяц. Сёстры... Им было всё равно. И это была правда. Отношения у нас никогда не складывались — слишком разные, слишком чужие друг другу. Они приходили пару раз, отбывали номер, смотрели в телефоны и уходили. Я не обижалась. Честно. У меня тоже не было желания с ними разговаривать.

***

Ещё одним плюсом стал телевизор. Маленький, прикрученный к стене, с ограниченным набором каналов, но он работал. Я смотрела всё подряд: новости, сериалы, фильмы, даже мультфильмы. Без разбора, без критики, просто глотая картинку за картинкой. Это заполняло тишину. Это помогало не думать. Иногда я ловила себя на том, что улыбаюсь какой-то глупой шутке из комедийного сериала. Иногда плакала над чужой экранной болью — той, которая была ненастоящей, а потому безопасной. Телевизор стал моим окном в мир. Маленьким, искажённым, но окном.

***

Но кошмары... Они никуда не делись. Они приходили реже, чем в первые месяцы. Не каждую ночь. Иногда я могла спать спокойно несколько дней подряд, и это казалось победой. Но они всё равно приходили. Иногда — Алёнка с огненным шаром. Иногда — Кики с пустыми глазницами. Иногда — Настасья, чьи конечности отрывали цепи. Иногда — просто тьма, в которой звучали голоса. — Ты не спасла нас. — Ты всё испортила. — Ты позоришь род. — Ты монстр. Я просыпалась в холодном поту, смотрела в потолок и ждала, когда успокоится сердце. А потом включала телевизор. Листала каналы, пока не находила что-то достаточно глупое и яркое, чтобы заглушить эхо голосов в голове. И так до следующего раза. До следующего визита мамы. До следующего кошмара. До следующего дня.

***

День 305. Два месяца. Два ёбаных месяца — и моим мучениям стукнет год. Я научилась. Притворяться, существовать, не чувствовать. Каждое утро я натягивала на лицо улыбку, и она сидела идеально, как вторая кожа. Медсёстры кивали, записывали в свои планшеты: «Положительная динамика», «Стабилизация эмоционального фона». Они не знали, что улыбка ничего не значит. Что под ней — пустота. Всё было хорошо. Правда. Кошмары ушли. Подруги в моих снах тоже исчезли. Осталась только одна. Алёнка. Та самая, рыжая. Та, которой я хотела преподать урок. Та, которая чуть не перерезала мне глотку. Она стояла в пустоте, и на её лице не было ни злости, ни боли, ни торжества — вообще ничего. Пустота, зеркально отражающая мою собственную. А вокруг неё лежали тела. Варя. Маша. Снежка. Мёртвые. Она убила их. Я смотрела на трупы своих бывших подруг и чувствовала... ничего. Абсолютно. Воспринимала это как какую-то бредятину. Полнейшую хуйню, которую выдают мои больные мозги за сон. Алёнка перевела на меня взгляд. Медленно подняла руку — и в ладони материализовался огненный шар. Яркий, пульсирующий, живой. Она пульнула его в меня. Я не сопротивлялась. Не убегала. Даже не моргнула. Я лишь раскинула руки в стороны, чуть наклонила голову и улыбнулась. Огонь ударил в грудь — и я проснулась. Знаете, что самое страшное в родительской любви? Она никуда не исчезает. Даже когда ты этого заслуживаешь. Даже когда ты превратилась в то, во что превратилась я. Мама приходила. Всегда. Каждый раз, когда позволяло время. И каждый раз я видела в её глазах одну и ту же боль. Спрятанную за улыбкой, за мягкими словами, за рассказами о домашних новостях. Но она там была — глубокая, тянущая, незаживающая. Она смотрела на меня через стекло и видела не ту дочь, которую растила, а ту, в которую я превратилась. И это разрывало ей сердце. Я замечала, как её взгляд задерживается на моём лице дольше обычного. Как она изучает каждую чёрточку, будто ищет ту прежнюю Любаву, которая когда-то смеялась, обнимала её, называла мамой. И не находила. Однажды она не выдержала. Я не знаю, о чём она говорила с врачами, какие слова подбирала, какие аргументы приводила. Но она просила. Упрашивала. Требовала. Чтобы они использовали магию. Чтобы ускорили моё восстановление. Чтобы вытащили меня из этого состояния быстрее. Но это было запрещено. В наше время магия — это не палочка-выручалочка, как в детских сказках. Её используют только для заживления ран, и даже на это уходит колоссальное количество сил. А после магического вмешательства раны всё равно приходится зашивать обычными нитками, потому что восстановление никогда не бывает полным. Кожа срастается, но шрамы остаются. И внутри, и снаружи. А магия разума... Это отдельная история. Слишком опасная. Слишком непредсказуемая. Слишком велик шанс, что вместо исцеления ты получишь полное разрушение личности. Вместо порядка — хаос. Вместо выздоровления — вегетативное существование оболочки, из которой вынули душу. Поэтому запретили. Строго. На законодательном уровне. Я узнала об этом не сразу. Мама не рассказывала, не хотела меня грузить. Но однажды я услышала разрыв её голоса, когда она говорила с кем-то по телефону в коридоре (камеры тогда, видимо, отключили на профилактику). Она плакала. Редко, сдерживаясь, но плакала. — Я просто хочу, чтобы моя девочка вернулась, — шептала она в трубку. — Я заплачу любые деньги. Я сделаю что угодно. Только скажите, как ей помочь. Я слушала и чувствовала, как внутри что-то сжимается. То самое место, которое я считала мёртвым, вдруг отозвалось болью. Мама могла забрать меня в первый же день. Закон позволял — если ребёнок не опасен для общества, родители имеют право на домашнее лечение под присмотром. Но здесь был нюанс. Я была опасна. Не для общества даже — для самой себя. И врачи объяснили маме: если она заберёт меня сейчас, я не вылечусь никогда. Кошмары сожрут меня изнутри. Голоса добьют то, что осталось. И однажды утром она просто не сможет меня разбудить. Поэтому она оставила меня здесь. Каждый раз, уходя, она оборачивалась и смотрела на меня сквозь стекло. И в этом взгляде было столько всего — любовь, боль, надежда, отчаяние, — что мне хотелось закричать. Но я молчала. Просто смотрела, как она уходит, и ждала следующего раза. И именно сейчас, спустя столько дней и ночей, проведённых в этой стерильной коробке, я начала понимать. Пять лет. Пять лет лечения. Не потому, что врачи жестокие. Не потому, что система хочет меня наказать. А потому что разум — это не рана на руке. Его не заштопаешь за месяц. Его не вылечишь магией, не заклеишь пластырем, не усыпишь таблетками. Разум — это лабиринт. А мой лабиринт был поломан. И чтобы собрать его заново, нужно время. Много времени. Пять лет. Я смотрела на потолок и впервые не злилась на этот срок. Я просто принимала. Где-то глубоко внутри, в самой тёмной и забытой части меня, теплилась маленькая, хрупкая надежда, что однажды я выйду отсюда. И мама увидит не ту, в кого я превратилась, а ту, кем я была. И кем, возможно, ещё смогу стать. Новый день. Я проснулась, приняла еду. Лицо не выражало ничего — зачем тратить энергию на эмоции, если внутри них всё равно нет? Я ела на полу. Сидела прямо на холодных плитах, жевала безвкусную кашу, смотрела в стену. Что-то падало мимо рта, шлёпалось на пол, но мне было насрать. Всё равно этот мусор приберут. Всё равно за мной кто-то следит. Всё равно. Съела половину. Остальное оставила там же, на полу. Прислонилась спиной к стене и начала засыпать под монотонное гудение ламп. Сколько прошло времени? Хуй его знает. Я не считала. Время здесь текло одинаково — никак. Но кое-что произошло. Взрыв. Гулкий, тяжёлый, от которого заложило уши и задрожали стены. Я приоткрыла глаза — и не поверила им. Дверь была открыта. Не приоткрыта, не неплотно закрыта, а распахнута настежь, и в проёме колыхался красноватый свет. Я встала. Ноги слушались плохо — месяцы без нормальной нагрузки давали о себе знать. Но я встала. И пошла. Коридор встретил меня запахом — железным, сладковатым, тошнотворным. Кровь. Много крови. Трупы лежали везде. Врачи в белых халатах, забрызганных алым. Медсёстры с остекленевшими глазами. Такие же пациенты, как я, — в пижамах, босые, неестественно вывернутые. Красный свет пульсировал откуда-то с потолка, окрашивая всё в цвет сырого мяса. Я шла. Аккуратно переступала через тела, обходила лужи, старалась не касаться. Внутри — пустота. Ни страха, ни ужаса, ни отвращения. Просто иду. Просто смотрю. Звук. Сзади. Металлический лязг, шипение сервоприводов, низкое рычание. Я обернулась. Оно стояло вдалеке. Существо. Высокое, под два с половиной метра. Механические конечности, к которым крепилось оружие — лезвия, стволы, что-то ещё, чего я не узнавала. Лицо закрыто глухой маской, а из прорезей горели жёлтые огоньки. Глаза. Или то, что их заменяло. Оно смотрело на меня. Я побежала. Ноги не слушались, заплетались, но я бежала. Перепрыгивала трупы, скользила по крови, уворачивалась от разбитых пробирок, хрустящих под подошвами. Из стен начали выскакивать лезвия — откуда они взялись, хуй знает, — но тело двигалось само, уклонялось, пригибалось, не давая себя задеть. Сзади рычали. Лязгали. Приближались. Я бежала. Впереди — дыра. Огромный пролом в стене, край, за которым ничего не видно. Видимо, эти гости так сюда и попали. Я попыталась затормозить, но нога поскользнулась на чём-то мокром, и меня дёрнуло вперёд, через край, в пустоту. Падение длилось вечность и одно мгновение одновременно. Удар. Жёсткий, выбивающий дух. Я ударилась об пол, и мир взорвался вибрацией в ушах. Звук поплыл, превратился в далёкий гул. Перед глазами замельтешили помехи, как у старого телевизора. Я моргнула. Попыталась встать — не вышло. Моргнула снова. Красный свет сменился белым. А потом пришла темнота. ...но появилось слабое зеленоватое свечение. От ног. Механических ног. Пятки, напоминавшие изящные каблуки, но металлические, холодно поблёскивающие в красном свете разрушенной лечебницы. Они коснулись поверхности рядом со мной — мягко, почти без звука, хотя весили, наверное, тонну. А потом из темноты сверху спустились две механические клешни. Они опустились ровно на уровне этих ног, словно приветствуя хозяйку или ожидая приказа. И раздался голос. Жизнерадостный. До одурения весёлый. Совершенно неуместный среди трупов, крови и разрухи. — О боже! Наконец-то я тебя нашла! Я попыталась поднять голову. Посмотреть вверх, на ту, кому принадлежали эти ноги, эти клешни, этот безумно радостный голос. Но сил не осталось. Сознание мигнуло в последний раз и погасло. Тьма. Конец.