Том 2 глава 1: грех.

Колледж был в руинах. Ни похищенных учеников, ни следов тех, кто вторгся в школу, включая их лидера — Вэйла, — так и не нашли. Его нападение не просто разрушило здание — оно унесло жизни, искалечило судьбы. Выяснилось, что Вэйл похищал студентов, а некоторых подвергал чудовищным экспериментам, превращая в орудия разрушения. Выжившие долго не могли прийти в себя. Шок, страх и горечь разъедали их изнутри: кто-то потерял друзей, кто-то — братьев или сестёр, а кто-то — почти всю свою прежнюю жизнь. Родители и их дедушкам с бабушкой было крайне смириться с утратой своих детей. После трагедии начались масштабные поиски. Прочесали окрестности колледжа, леса, горные перевалы, проверили водоёмы — но ни намёка на пропавших, ни следов тех, кто мог их спасти. Лишь тишина. И эта тишина стала самым тяжёлым наследием трагедии — ужас неизвестности, пустота и нескончаемая тревога за тех, кто канул в тень тех страшных дней. Весть о произошедшем разнеслась по всем магическим королевствам, достигнув их правителей. В ответ были приведены в полную боевую готовность армии, а на границах и в ключевых точках установлено круглосуточное патрулирование — на случай, если угроза проявит себя вновь. Был объявлен всеобщий розыск Вэйла. За его голову, живую или мёртвую, назначили баснословную награду, хотя в негласных директивах чётко предписывалось: предпочтительнее доставить его именно мёртвым. Его портрет, холодный и безжалостный, висел на каждой площади и перекрёстке, превратив имя в символ нависшей над миром тени. И тень эта не рассеивалась. Прошёл год. КОРОЛЕВСТВО ВЕТРА. Столица: Штормград. Столица ветряного королевства жила в ритме натянутой струны. Горожане погружались в привычные дела — труд, отдых, торговлю, — но за этой обманчивой обыденностью скрывалась тень былого ужаса. Повсюду, на стенах и в переулках, стояли стражники. Каждый воз, прибывающий в город, тщательно досматривали, выискивая малейший намёк на запрещённые артефакты. Эти меры, принятые после трагедии годичной давности, уже вросли в плоть города, став частью его нового, тревожного естества. О Вэйле не было ни слуху ни духу. В тавернах и на площадях мнения разделились. Одни шептались, что зло лишь затаилось, накапливая силы для нового удара. Другие клялись, что тиран давно уничтожен и возврата к прошлому не будет. Третьи же лишь пожимали плечами: «Нас не трогает — и ладно». Но даже в этих словах сквозил не страх, а усталая покорность судьбе, в которой не осталось места беззаботному доверию. Постепенно действие переносится в самое сердце столицы — в покои королевского замка. Мы оказываемся в просторной спальне, где царила гармония королевской роскоши и сдержанного ветреного стиля. Мебель из светлого дерева с резьбой, повторяющей узоры вихрей, тонкие гобелены с парящими орлами и клубящимися облаками на стенах — всё говорило о принадлежности к правящему дому. Высокие арочные окна были распахнуты, и потоки мягкого света заливали комнату, играя на полированном полу и бронзовых деталях декора. Оттуда же, вместе с солнечными лучами, доносился постоянный, убаюкивающий гул ветра над шпилями города — вечное дыхание Штормграда, напоминавшее, что жизнь столицы идёт своим чередом. И в этой гармонии света, ветра и тишины находились две девушки. Каждая была погружена в свои мысли, и тишина между ними была неспокойной, полной невысказанных тревог. Варвара — или просто Варя, принцесса Ветряного королевства, — сидела за столом, полируя свой новый ветряной меч. Её фиолетовые глаза внимательно скользили по клинку. За прошедший год её внешность изменилась несильно, но перемены были: волосы, собранные в короткий хвост, стали чуть короче прежнего, вызывая тихое недовольство родителей, хотя самой Варе это было безразлично. На ней был элегантный наряд, в котором королевская строгость сочеталась с практичностью, необходимой для тренировок. Руки её уверенно двигались, но мысли улетали далеко. Воспоминания о прошлом годе — о вторжении, разрушении колледжа, о пропавшей подруге — продолжали терзать её. Во взгляде мелькала смесь сосредоточенности и глубокой тревоги, а плечи временами вздрагивали, будто внутри по-прежнему боролись страх и решимость. Неподалёку сидела Маша, погружённая в работу за собственным компьютером. Её зелёные глаза быстро пробегали по строкам текста на экране. За год она тоже изменилась: коротко подстриженные волосы придавали ей строгий, почти юношеский вид, а технологичные очки из редких кристаллов излучали мягкий зелёный свет, подчёркивая сложность и уникальность её изобретения. На Маше был наряд зелёных оттенков, гармонирующий с её стилем. Она работала молча, но её взгляд бегал по экрану с редкой концентрацией — каждое движение мыши и нажатие клавиши были точными и выверенными. В мыслях царила забота о друзьях, тревога за безопасность Вари и то неотступное чувство ответственности, которое она не могла сбросить ни на секунду. В комнате стояла почти священная тишина, нарушаемая лишь приглушённым шуршанием ткани о клинок, мерцанием света на полированной стали и сдержанным щелканьем клавиш. Но эта тишина была звенящей, как перед бурей: и Варя, и Маша знали — спокойствие обманчиво, а мир за стенами замка по-прежнему хрупок, словно тонкое стекло. Спустя некоторое время Варя огорчённо вздохнула и перестала полировать клинок. Через секунду меч растворился у неё в руках, исчезнув без следа. — Может, мы ещё не всё попробовали? — слабо проговорила она, переводя взгляд на окно. Маша, работавшая за ноутбуком, услышала слова подруги. Закончив предложение, она оторвалась от экрана и посмотрела на Варю. — Варь… — отозвалась Маша. — Но ты же помнишь, мы испробовали все доступные нам варианты. Варя, услышав это, сомкнула глаза, а затем снова приоткрыла их, не отрывая взгляда от окна. — Знаю… — тихо сказала она наконец, переводя взгляд на Машу. — Но, может, есть что-то, чего мы ещё не испробовали? Чтобы найти её… В комнате повисло молчание. Никто не произнёс больше ни слова. Маша сквозь линзы электронных очков внимательно смотрела на Варю. Было видно, что та глубоко опечалена. С тех пор, как ушла Алёнка, ни она, ни Снежка, ни сама Маша не могли прийти в себя. Когда рыжеволосая волшебница последовала за Вэйлом, оставив их одних, что-то в каждой из них надломилось. Варя долго не находила себе места, злясь на подругу, которая их бросила — особенно после недавнего примирения. Но со временем злость утихла, сменившись тревогой и тоской. Вместе с Машей они строили догадки, пытаясь понять, почему Алёнка поступила именно так. В конечном счёте они склонились к мысли, что у той не было выбора: если бы она осталась, они все могли погибнуть. Возможно, её решение было единственно верным. Но от этого понимания не становилось легче. Хуже всех пришлось Снежке. После случившегося она буквально покрылась инеем — так сильно отзывалась в её магии душевная боль. Она понимала, что уход Алёнки был вынужденной мерой, но от этого на душе не становилось легче. Снежка скучала, волновалась, не находила покоя. Со временем её стали мучить кошмары, в которых Алёнка... С ней происходило что-то такое, чего Снежка не могла описать словами — только ледяным ужасом, пронизывающим сон насквозь. Алиса тоже была не в лучшем состоянии, но ей некогда было предаваться переживаниям. Никто, кроме неё, не мог заступить на пост у часов времени в сказочном мире, и потому, с тяжёлым сердцем, она попрощалась с подругами, чтобы вернуться к своей вечной работе. Влад же не терял времени даром. Вместе с Василисой Васильевной и другими верными соратниками он вёл непрерывные поиски, пытаясь выйти на след преступника и вернуть похищенных учеников. Но Вэйла будто не существовало в этом мире — словно он скрывался в ином измерении, выжидая момент для следующего удара. — И что ты предлагаешь? — тихо спросила Маша и с огорчением вздохнула. — Мы после восстановления потратили на поиски четыре месяца, шесть дней, тринадцать часов, двадцать семь минут и пятьдесят шесть секунд. Мы использовали всё — даже те артефакты, к которым не следовало прикасаться. Но ничего не помогло. Варю её слова задели до глубины души. — А ты что предлагаешь? — резко отозвалась магичка ветра. — Просто сдаться и забыть?! Маша печально вздохнула. Она отложила ноутбук на столик, встала и подошла к Варе, сев рядом. И так уже не первый месяц, — пронеслось у неё в голове. Она сняла очки, тщательно протёрла их платочком и надела обратно, прежде чем снова посмотреть на подругу. — Мне, как и тебе, очень тяжело, — мягко сказала Маша. — Но, как я и сказала… Мы потратили уйму времени и сил. И сама понимаешь, к чему это привело. Она осторожно положила ладонь на плечо Вари. — Я и Снежка тоже обеспокоены. Мы постоянно думаем о том, в порядке ли Алёнка, что с ней сейчас… Варя приподняла голову и посмотрела на дриаду. Грустный вздох снова вырвался из её груди. — Хотя наша снежинка пережила это хуже всех, — тихо добавила Варя и, пытаясь разрядить обстановку, слабо улыбнулась. В этот момент в комнату постучались. Девочки перевели взгляд на дверь. — Войдите, — отозвалась Варя. Ручка плавно повернулась, и дверь открылась. На пороге стояла Снежка. Её короткие волосы были окрашены в нежный жёлтый цвет, а кончики переходили в холодный голубой оттенок. Глубокие голубые глаза смотрели чуть устало, но тепло. Лицо — нежное, почти фарфоровое, с лёгким румянцем на щеках. На ней были синие джинсы-скинни, замшевые полуботинки на креповой подошве в стиле «дезерт», простая белая футболка без принта и сверху — короткая куртка-спенсер. Она вошла осторожно, словно боялась нарушить тишину, и взглянула на подруг. — Привет, девочки, — мягко, с натянутой улыбкой сказала Снежка. Было видно, что улыбка эта — лишь маска, за которой прячется грусть, но Варя и Маша промолчали, лишь тепло поздоровались в ответ. Снежка прошла через комнату и села рядом с подругами, устроившись поудобнее. — Ну, рассказывай, — начала Варя, стараясь поддержать беседу. — Как ты, как прогулка по Штормграду? Рано утром она заметила, что Снежка собралась и вышла из замка, но не стала её останавливать. Снежка снова мягко улыбнулась, на этот раз чуть естественнее. — Всё хорошо, Варечка. В Штормграде очень красиво. После сказанного у подруг завязался диалог на дальнейшие планы. Задолго до этого. Центральный «Неф Ветров» Это было пространство, где воздух никогда не застаивался. Он двигался по незримым, продуманным маршрутам, создавая островки тепла и прохлады, зоны почтительной тишины и лёгкого, убаюкивающего гула. Здесь не было обычных свечей: вместо них горели лампы с вечным пламенем, питаемым подземными газами, или висели сферы из солнечного камня, чей свет дробился и трепетал, играя в постоянных потоках воздуха. Алтарь (Очаг Дыхания): Место, где воздух становился почти неподвижным, но напряжённым, как перед грозой. На нём лежал не фолиант, а древний свиток, испещрённый не чернилами, а тончайшими углублениями и бороздками — «партитурой Духа». Читая его, священник не произносил слова, а выдыхал их особым образом, заставляя бороздки мелодично свистеть, рождая сакральные звукосочетания. «Витражи»: Это были не цветные стёкла, а сложные системы тончайших трубок, подвесок и резонаторов. Проходя сквозь них, ветер проецировал на стены не статичные образы, а движущиеся тени и световые паттерны — танцующие фигуры апостолов, колышущиеся нивы с хлебами и рыбами, мерцающий, неуловимый лик. Иконы (Лики в Потоке): Застывшие в вечном движении скульптуры с развевающимися одеждами и летящими волосами, или песчаные мандалы в плоских чашах, которые лёгкий, управляемый вихрь постоянно перестраивал, сменяя один лик святым другим. Образ здесь не был неподвижным — он жил и дышал в самом потоке. В одном из тихих уголков этого живого пространства, у небольшой ниши с несколькими настоящими восковыми свечами — редкой и личной уступкой традиции в этом царстве ветра, — стояла Снежка. Она что-то беззвучно шептала, затем замолкала, её взгляд устремлялся к «витражам», где свет и тень ткали вечно меняющиеся рисунки. Подержав в тишине несколько секунд, она вновь опустила голову, чтобы продолжить свою тихую молитву. — Исповедоваться пришла, дитя? — послышался спокойный, бархатный голос. Снежка открыла глаза и обернулась. Перед ней стоял священник. На нём был подрясник — длинная одежда прямого покроя с узкими рукавами, символ смирения и следования за Христом. Его лицо было моложавым и гладким, волосы — светло-пепельного оттенка, а тёмные глаза смотрели с тихим пониманием. На губах играла лёгкая, нежная улыбка. Он приблизился, не теряя того же тёплого выражения, и внимательно, но ненавязчиво посмотрел на неё. — Нет, — наконец нашла слова Снежка, придя в себя. — Я… по другой причине. Она невольно опустила взгляд на скомканный в ладони листок бумаги. Священник проследил за её движением и тихо вздохнул. — Скорбишь о ком-то, дитя? — спросил он, и в его голосе прозвучала тихая, разделённая печаль. Глаза Снежки дрогнули. — Нет! Я… я… — она запнулась, слова застряли в горле. — Не знаю… Мужчина молча наблюдал за ней, читая на её лице больше, чем она могла сказать словами. — Я даже не знаю, в порядке ли тот, о ком я волнуюсь, или она уже… — голос Снежки оборвался, не смея договорить. Священник мягко положил ладонь ей на плечо. — Вижу, как тебе больно, — произнёс он тихо. — И вижу, что больше всего мучает неизвестность. Не знать — порой тяжелее всего. Снежка смотрела на него, и в её глазах смешались удивление и нарастающая печаль. — Помяни, Господи, раба Твоего, — мягко подсказал он. Девушка взглянула на священника с недоумением. — Произнеси эти слова, дитя, — продолжил он спокойно, — а затем обратись к Господу со своей молитвой. Снежка тихо кивнула и, сделав глубокий вдох, начала: — Помяни, Господи… — но голос её снова прервался, затерявшись в тишине. Она подняла глаза на священника, в них читалась растерянность. — А какую молитву говорите вы? — спросила она, надеясь найти в чужих словах опору. Мужчина лишь снова улыбнулся, и улыбка эта была полной тепла и понимания. — Тебе не нужны мои слова, дитя, — сказал он мягко. Снежка удивлённо моргнула. — То есть как? — прошептала она. — Ты можешь обратиться к Богу так, как принято в твоём роду и твоём королевстве. На языке твоей души. — Но… разве так можно? — в её голосе прозвучала неуверенность, смешанная с робкой надеждой. Он не ответил, лишь ещё раз коротко и ободряюще кивнул. Снежка снова опустила взгляд на трепетные огоньки свечей. Она сложила ладони вместе, плотно прижав пальцы, на мгновение сомкнула веки, а затем начала говорить — тихо, прерывисто, но с той самой искренностью, которая рождалась не из заученных текстов, а из самой глубины её встревоженного сердца. — Помяни, Господи, раба Твоего, — произнесла Снежка, и её голос обрёл новую, певучую твердость. — О, Владычица Серебряного Безмолвия, Мать Вечной Зимы! Ты, чьё дыхание рисует леса на стеклах, чьё прикосновение останавливает реки, чья слеза — чистейший алмаз. К Тебе взываю я — не с мольбой о конце, но с мольбой о продолжении. Не о холоде смерти, но о холоде сохранения. Пусть жизнь того, кто дорог моему сердцу, что трепещет, как пламя на ветру, замедлится. Как замедляются воды под Твоим взглядом, становясь твёрдыми и ясными. Облеки её не ледяными оковами, а хрустальной росой. Пусть боль, что точит изнутри, замрёт, как река в декабре. Пусть тревога, что пышет жаром, покорится благодатному инею Твоего покоя. Останови песочные часы. Запечатай их в прозрачную сферу льда. Сохрани её в этом мгновении, как Ты сохраняешь ягоду под снегом — нетронутой, целой, ждущей солнца. Пусть её сон будет глубоким, как снежный сугроб в лесной чащобе. Пусть её дух пребудет в тишине Твоих бескрайних полей, где не властны ни тлен, ни увядание. Я не прошу Тебя забрать её в Свои чертоги. Я прошу Тебя стать для неё скорлупой, коконом, хрустальным саркофагом времени. Дай мне время найти целительное снадобье, призвать врача, дойти до живой воды. А до тех пор — держи. Храни. Сохраняй. И когда нужный час пробьёт, когда настанет время весны, дай мне силу или слово растопить эту спасительную оболочку без трещины, без вреда, чтобы жизнь вышла из неё обновлённой, отдохнувшей, чистой — как первый росток из-под тающего снега. Во имя тишины между звёздами, во имя силы, что сковывает самый хаос, услышь меня. Да будет так. Молитва смолкла, и последнее слово растворилось в тихом гуле ветра в «Нефе». Снежка медленно открыла глаза и перевела взгляд на священника. — Молодец, дитя, — мягко сказал он, и в его тёмных глазах светилось одобрение. — Ты обратилась к Богу с искренним сердцем. Это и есть самая совершенная молитва. Снежка смущённо улыбнулась, впервые за долгое время почувствовав лёгкое облегчение. — Это только благодаря вам, — ответила она с искренней благодарностью. — Спасибо… мистер… — Авель, — представился он. — Авель Розенберг. — Спасибо вам, отец Авель, — тихо, но чётко произнесла Снежка, запоминая это имя. Сейчас. Над Штормградом опустилась кромешная ночь. Город спал, и лишь стражи на стенах да редкие ночные труженики нарушали это мимолётное, хрупкое спокойствие. В замке, в покоях Вари, тоже царила тишина. Сказочный патруль, разместившийся здесь на ночь, давно погрузился в сон. Варя и Маша спали крепко, укрывшись одеялами, но Снежке не было покоя. Она лежала без сна, и мысли, как назойливые метели, кружили в голове. Алёнка… Всё ли с ней хорошо? Что с ней мог сделать Вэйл? Тревога за подругу глодала изнутри, холодная и неуёмная. Но кроме страха, в памяти всплывали другие образы. Яркие, как вспышки летнего солнца: как Алёнка беззаботно смеётся, кривится от страха перед контрольной, радостно подставляет лицо тёплому ветру. Как она болтает со Снежкой, и в её глазах плещется живое, рыжее веселье. И тут же являлись картины иного рода, смущающие и тёплые одновременно. Алёнка в ярком купальнике на берегу озера. В изящном белье рыжего оттенка. Или — совсем неожиданно — в Снежкиной собственной голубой футболке и коротких штанах, которые сидели на ней совсем по-другому. А порой в воображении проскальзывал и вовсе откровенный, стыдный образ — обнажённая, сияющая, как пламя в темноте. Снежка сжимала веки, пытаясь прогнать эти видения. Она понимала, откуда они. За долгие месяцы разлуки и беспокойства её чувства к подруге переплавились, изменились. Тревога смешалась с нежностью, тоска — с глубокой, пугающей привязанностью. И теперь, в кромешной тишине ночи, она не могла отрицать очевидного: она скучала не просто по другу. Она тосковала по Алёнке — и это была тоска, окрашенная в оттенки любви, которую она сама себе ещё боялась назвать. И в конце концов внутреннее напряжение стало невыносимым. Почти бессознательно её рука скользнула под пижаму, пробралась под ткань трусиков и коснулась влажного тепла между ног. Она ввела два пальца внутрь себя, и из её губ вырвался сдавленный, дрожащий стон. Ритмичные, всё ускоряющиеся движения пальцев стали её единственной точкой опоры в этой ночи. Перед её закрытыми глазами снова плыли образы Алёнки, но теперь уже искажённые желанием: подруга в обтягивающей одежде, в откровенных позах, её взгляд, полный не то вызова, не то обещания. Каждое движение Снежки подпитывалось этими картинами, делая прикосновения всё более настойчивыми, а тихие стоны — всё более частыми и бессильными. И сквозь волны нарастающего наслаждения пробивалось острое, жгучее чувство вины. Она чувствовала себя не просто грешницей, а ужасной, эгоистичной подругой. Пока Алёнка, возможно, страдает в неволе, она здесь, в безопасности, предаётся постыдным фантазиям о ней. Этот разрыв между телесной потребностью и душевной болью рвал её на части, но остановиться она уже не могла — её тело, опережая разум, жадно стремилось к забвению, пусть даже мимолётному и отравленному стыдом. И это, увы, происходило со Снежкой не впервые. Первый раз случилось в конце пятого месяца после исчезновения Алёнки. С тех пор в какие-то особенно тяжёлые дни, когда тоска и тревога становились невыносимыми, её тело искало этот странный, двойной побег — через физическое напряжение и через греющие, но мучительные фантазии. Она сгорала от стыда каждый раз, особенно зная, что подруги спят рядом и в любой момент могут проснуться. Это добавляло к вине ещё и риск разоблачения, превращая её ночные тайны в тихую, изнурительную пытку. Спустя несколько минут отчаянных, почти беззвучных движений, тело Снежки наконец сжалось в тихом, конвульсивном спазме. Она кончила, подавив крик в подушку. Когда судороги отпустили, она медленно вынула пальцы, блестящие от её собственной влаги, и в темноте, движимая смесью инстинкта и глубокого стыда, поднесла их ко рту, беззвучно слизывая с кончиков следы своего греха. Продолжение следует....