Часть 10

«Мама, Папа, мне вас не хватает. Я пообещал вам и особенно тебе, Пап, что стану таким же как и ты, астрофизиком и буду изучать космос. Я выполню это обещание, чтобы ты мог гордиться мной. Я скучаю.»  Прочитав последнюю строчку этой записки, любопытство Эсраники исчезло — да вообще все эмоции пропали, как будто их никогда и не было. Даже усталость от долгой работы над Керфуром перестала давить на разум. Вместо этого появилось обжигающее и давящее чувство стыда, которое она ощутила как удар. Стыд пылал в ней за то, что она влезла в его личные вещи, за то, что смотрела его фотографии без его ведома, за ту глупую шутку про «красноволосую особу». Но всё это не стояло и близко с той волной стыда и вины, которую приносил один, казалось бы, простой и безобидный вопрос, заданный ему на той поляне после того, как он пришёл в себя: «Что случилось?». Но в той ситуации, когда его буквально вытащили из-за черты смерти, сшивая ему нейроны по одному, этот вопрос был верхом бестактности, грубости и жестокости, способный, если и не добить, то причинить огромный объём боли.  Ещё с минуту она просто смотрела на этот клочок бумаги, на котором были написаны слова, которые не давали упасть ему в бездну отчаяния и опустить руки перед бесконечными издёвками и трудностями, которые он проходил, стиснув зубы и как мантру твердя себе одно и то же: «Выполнить обещание, стать поводом для гордости Отца». Всё же, найдя в себе силы двинуться, она закрыла альбом и, держа эту тоненькую книжку в старой кожаной обложке, с аккуратностью, которую никогда не видывал свет, убрала её обратно в чемодан, закрыла его и убрала на то же место, где он и лежал до её вторжения, под кровать.  Лежа на кровати, в её голове наконец сложилась картинка. Её отогнанная мысль о его пустом взгляде теперь имела не просто доказательство, а страшную в своей сути целостность. Он смотрел на мир таким взглядом, потому что всей его жизнью было выполнение обещания, данного отцу в далёком прошлом, когда он ещё был тем счастливым и улыбающимся ребёнком с фотографии и даже думать не смел о том, что его семья когда либо разрушится таким жестоким образом. Этот взгляд был следствием его внутренней бездны отчаяния и апатии, которую он без устали забрасывал работой и учёбой, долгие годы пытаясь отогнать ту циклопическую тварь, которая преследовала его всё это время и пыталась затащить на дно, а позже и сожрать его изнутри, оставив просто оболочку без человека внутри. И эта бездна всё же нашла выход в реальность, в его глазах, и смотрела на мир, шепча ему прямо в душу уничижительные тексты и громко смеясь над всеми его неудачами голосами всех тех, кто когда-либо смеялся над ним.  Мысль о его глазах и пустоте перенеслась на ту самую поляну, где он очнулся и встретился с ними. Перед глазами ярким пятном всплыла картина рыдающего Кела и Аргемии, держащей его в объятиях. В тот момент она не могла понять, как слова поддержки смогли заставить взрослого человека настолько сильно плакать, но теперь ей стало понятно: он тринадцать лет терпел травлю и беспричинную ненависть, а теперь кто-то сказал ему слова, которые он не слышал долгие годы и даже не надеялся, что когда-либо их услышит до конца своей жизни. И тогда совершенно не играло роли, что он находился в шаге от того, чтобы встретиться с суровым и вечно недовольным Хароном в его лодке, и что эти слова сказал не человек. Тринадцать лет боли одиночества, в которых была не жизнь, а существование, которое не имело ничего общего с понятием жизни. Она вспомнила, что Кел как-то вскользь упоминал о том, что он жил у бабушки и дедушки. Но теперь Эсраники наконец поняла простую, но жестокую истину: ни бабушка, ни дедушка, ни кто-либо другой, кем бы они ни были, никогда не смогут заменить родителей. Они могут пытаться это делать, но все эти попытки обречены лишь на один исход — причинить ещё больше боли от утраты.  Перевернувшись на бок, она наконец смогла выгнать из головы мысли и образы недавно произошедших событий, но не смогла полностью избавиться от этого проклятого чувства стыда, которое заставляло её прятать глаза, даже будучи в комнате одной. И хотя сейчас это чувство осталось только от того злополучного вопроса, ей всё равно было не по себе, но, поворочавшись на кровати ещё немного, усталость смогла наконец перекрыть все остальные чувства и заставить глаза закрываться против воли, чему Эсраники была безмерно благодарна, и она смогла провалиться в сон. В нём она надеялась спрятаться от захлестнувшей её волны вины и дождаться Кела, чтобы извиниться перед ним за всё: за тот вопрос, за шутки, за то, что залезла в личное.  Сначала было тихо, чувствовалось тепло от одеяла, на котором она лежала. Потом стало спокойно, как это бывает, когда засыпаешь. Потом вдруг стало светло. Вечер, поляна посреди леса, рядом их корабли, но что-то не так. Будто бы рядом есть какая-то деталь, которую она не замечает в упор. Повернув голову в сторону, она заметила её. Это был Кел, лежащий на траве. Он лежал на боку, спиной к ней, она не видела его лица, но даже так ей казалось, что что-то не так. Сделав несколько аккуратных, но больших шагов она была уже вплотную от него и стояла рядом. Но прежде чем она успела сделать что-то или даже подумать о действии, заметила на этой поляне ещё одну странную деталь: абсолютная, стерильная тишина. Она не нарушалась ни шорохом травы, ни жужжанием насекомых, не было и ветра, а единственное, что эхом отдавалось в голове, — это стук сердца, ритм которого от чего-то стал чаще.  Присев и дотронувшись до плеча Кела, она надеялась, что он спит, и хотела разбудить его, но от прикосновения по её телу разлился холод. Холод не метафорический, а вполне реальный, прокатывающийся по телу волной лёгкой дрожи. Его тело было даже не холодным, оно было ледяным, как будто бы это был не человек, а кусок льда. Она поспешно перевернула его на спину и, ужаснувшись, отдёрнула руку от того, что осталось от несчастного учёного. Его лицо было белее мела, а кое-где на лице были несколько странных, противоестественных, вздувшихся пятен, которые пульсировали и светились ярко-фиолетовым цветом. Глаза были открыты, в них отпечатался ужас, такой же, как и в тот раз, когда у него случилась паническая атака после того, как он рассказал им о воспоминаниях запертого в медальоне сознания. Из краёв век вытекала уже запёкшаяся и застывшая кровь, ставшая почти чёрной. На рту, который широкой полосой окрасила подбородок и шею той же спёкшейся кровью, застыл последний крик, который так и не нашёл выход из горла, а остался навсегда запечатанным в нём. Но самое страшное было в его взгляде. В мёртвых, остекленевших глазах, был отчётливо виден укор. Укор, который смотрел прямо на неё и лишь лил ещё больше масла в пожар ужаса.  Эта неестественная бледность, пятна, которые пульсировали в такт её уже разогнавшемуся до предельных скоростей пульсу, и его взгляд заставили её почувствовать, как её внутренности внезапно качнулись и начали биться друг о друга, пытаясь вырваться наружу, лишь бы не видеть этот ужас. Она тут же встала и, отвернувшись, закрыла глаза, пытаясь сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться, но на грудь будто положили двухпудовую гирю, и каждый, даже самый маленький вдох стоил невероятных усилий. В глазах начинало темнеть. Стало холодно и зазвенело в ушах. Земля под ногами перестала быть твёрдой. Потом тишина.  Темнота сменилась на яркий утренний свет. Она больше не была на поляне. Она была в каком-то незнакомом лесу. Воздух был плотнее и тяжелее, такой обычно бывает вблизи крупных городов, со множеством заводов и фабрик. И снова эта тишина, в которой сейчас не было слышно даже сердцебиения. Только в этот раз она была не просто абсолютной и ничем не рушимой, она давила. Эсраники стояла, оглядываясь, пытаясь зацепиться за что-то знакомое: за сломанную ветку, за растущие под деревьями растения, но ничего знакомого не было. Каждый куст и камень казались незнакомыми, даже ненастоящими. Паника ударила новой силой.  Эсраники уже собиралась куда-то бежать, искать путь обратно в обсерваторию, но услышала звук. Оглушительно громкий, хрустящий звук. Это была сломанная ветка. Мгновенно обернувшись в сторону звука, она увидела маленькое существо из чистого, ослепительно яркого света. Оно было маленьким, и в подсознании пробежала нить ассоциации, говорящая, что оно похоже на ребёнка. Разглядеть лицо было невозможно. Увидев это, Эсраники, испугавшись, попятилась назад. Оно не двигалось и не говорило, просто наблюдало и почему-то казалось таким до боли знакомым. Это чувство было очень странным и неправдивым, будто его нарисовали масляными красками в неправильных цветах, но цвета были яркими и тёплыми, а чувство сильным, и заставило её перестать отходить от этого создания. Это было похоже на то, что она упёрлась спиной в стену, возникшую за её спиной, хотя ещё секунду назад там ничего не было.  Оно начало двигаться. Медленно, будто проверяя, не испугается ли она, это существо начало приближаться. Эсраники не знала, что делать: бежать или дать ему подойти ближе? От него не веяло угрозой, а чем-то похожим на смесь усталости и горя. Это ощущение разливалось вязким, приятным теплом и колючим холодом в груди, не давая ей уйти. Оно наконец подошло к ней вплотную и остановилось, подняв голову и смотря на её лицо, не в глаза, а просто на неё. Эти пару секунд, что оно смотрело на неё, казалось, длились целую вечность, но оно повернуло голову. Теперь оно смотрело на её руку и, недолго думая, протянуло свою. По спине Эсраники пробежал холодок, а изо рта вырвался тихий выдох непонимания. Она заколебалась. Дать ему руку? А стоит ли? Всё ли будет в порядке? Ответов не было, но создание продолжало смотреть и тянуть к ней руку. Эсраники, повинуясь тому теплу в груди и стараясь не обращать внимания на уколы холода, медленно, почти робко протянула слегка дрожащую руку. Существо взяло её. Её рука казалась просто огромной на фоне этой маленькой детской ручки, принадлежавшей неизвестно чему, но от этого касания тепло разгорелось сильнее и стало немного перекрывать уколы холода.  Оно развернулось, не выпуская её руки, и снова начало двигаться, ведя её за собой. Эсраники шла, не отводя от создания взгляда, и чем дольше она смотрела на него, тем больше его образ начинал расплываться и будто бы рябить, как помехи на старом телевизоре. Боковым зрением она видела, как рябит и расплывается и мир вокруг них, но она не смотрела по сторонам, чувствуя на границе разума, что если она сделает это, то произойдёт нечто ужасное. А тишина вокруг начала становиться гуще и быть почти осязаемой. Эсраники не знала, что с ней будет и куда это создание ведёт её, но это тепло уже выжгло холод и оставило только теплое и странное понимание. Она не знала, кто это, но чувствовала, что оно пережило что-то ужасное, но осталось, или, может быть стало таким ярким и тёплым.  Они продолжали идти, а лес то сгущался, и почти не давал солнцу проникать сквозь вековые кроны деревьев, то редел, становясь светлыми полянами, поросшими яркими полевыми цветами, которые были видны под ногами. Эсраники не поднимала головы, повинуясь предчувствию, и почему-то чувствовала, будто знает, что оно ведёт её в какое-то очень важное для него место. Казалось, прошла вечность, но существо наконец остановилось. Оно отпустило руку Эсраники и указало своей рукой куда-то перед собой. Этот рябящий образ вновь поднял на неё свой взгляд. Но на этот раз Эсраники почувствовала, что теперь он смотрит даже не в глаза, а в глубины её души, будто рассматривая всё её естество изнутри. От этого взгляда по всему её телу пробежал холод и лёгкая дрожь, а кончики пальцев рук начали холодеть и дрожать. Страх и паника бились ледяной волной в груди, подбираясь к голове. Всё кричало: «БЕГИ! СПАСАЙСЯ!», но тело предательски не слушалось, не давая ей сдвинуться даже на миллиметр. Она почувствовала, как сердце начало колотиться так, что казалось, будто оно бьётся о рёбра и вот-вот вырвется наружу. Мир вокруг казался ещё более неестественным, чем раньше. Свет стал слишком ярким, а детали стали слишком резкими, как если бы на фотографии выкрутили резкость до предела. Но убежать она не успела. Резкий, ледяной ветер ударил ей в лицо и чуть не сбил её с ног, заставив её рефлекторно прикрыться руками. Он стих так же резко, как и начался. Убрав руки, она не увидела то создание из света, она увидела его.  Кел стоял напротив неё. Это был точно он. Те же очки, та же куртка, те же растрёпанные чёрные волосы, слегка спадающие на плечи, и те же мертвенно пустые глаза. Он был жив и просто стоял рядом, ничего не делая. Эсраники замерла. Её мозг отказывался воспринимать всё это. Не успев ничего подумать или сделать, она увидела, как Кел повернул голову в сторону и так же, как и то создание указал рукой куда-то. А потом заговорил. — Смотри, — голос был тихим, почти шепчущим и абсолютно безжизненным.  Она подняла голову и посмотрела в ту сторону, на которую указывала его рука. Дорога. Просто проезжая часть посреди леса. Потом появился звук. Тихий, почти на границе слышимости, монотонный гул, похожий на жужжание шмеля. Он был слышен с обеих сторон дороги, только с одной из сторон шум был басовитее и казался более массивным и мощным. Две машины едущие на встречу друг другу. Через пару мгновений звуки стали ближе, а с обеих сторон дороги показались два автомобиля. Простой легковой и навстречу ему фура с большим закрытым прицепом. Легковой автомобиль ехал ровно и прямо,  а вот фура едва заметно виляла из стороны в сторону. Тут до Эсраники дошло, для чего её сюда привели. Чтобы она увидела, что она тронула. Какую боль могла причинить.  Она хотела обернуться к Келу и что-нибудь сказать, но не успела. Оглушительный визг тормозящих и проскальзывающих по асфальту шин легковушки заполнил всё пространство в её мыслях. На её глазах многотонная фура влетела в маленький автомобиль, в котором, как теперь она уже точно понимала, были его родители. Эсраники видела, как машина смялась и отлетела назад, несколько раз перевернувшись и с мерзким писком царапающегося металла проскользила по асфальту. Видела, как фура сбила отбойник и, вылетев с трассы, врезалась в дерево. После этого была тишина. И эта тишина была не такой, как раньше. Она давила укором. Тем же, что она видела в его глазах, из которых шла кровь. Она причиняла боль. Не физическую, душевную, и оттого ещё хуже. Её нельзя было унять препаратами или чем-либо другим. Можно было только медленно гнить или попытаться исправить то, из-за чего эта боль появилась. Но если исправить не получится, то страдания увеличатся в десятки, а то и сотни раз.  Шок спал. Она повернула голову в ту сторону, где ещё несколько секунд назад стоял Кел, но вместо него увидела только лес. Он исчез. Она не услышала звука, не заметила движения периферийным зрением, он просто испарился без следа. Ничего не указывало на то, что кроме неё и разбитых машин здесь был кто-то ещё. Даже трава была не примята. Паника ударила новой волной, заставив сердце снова заколотиться. В этой тишине звук беснующегося сердца казался оглушительнее, чем самый громкий звук во вселенной, и перебивал всё остальное. Мысли, звук учащённого дыхания, осязание — всё это пропало. Осталась только паника. Она смотрела по сторонам, шла куда-то вглубь леса, всматриваясь в каждое дерево, в каждую тень, потом попыталась позвать его, но не смогла. Она пыталась сказать его имя, но звука просто не было, была полная тишина. Чем больше она пыталась говорить или кричать, тишина давила всё сильнее, а лес вокруг дрожать и расслаиваться сильнее. Паника и страх отступили, оставив только ноющее пятно апатии и безразличия. Что будет дальше? Как отсюда выбраться? Что делать? Эти и любые другие вопросы в одночасье потеряли смысл, да и был ли он изначально? Она больше не была или не хотела быть хозяйкой своего тела. Не чувствуя, не слыша и даже не видя ничего перед собой, её тело мягко опустилось на траву и повернулось на спину, безвольным взглядом, застывшим в маске отчаяния, уставившись в рябящее небо. Но теперь это была не просто рябь. Голубая ткань небосвода буквально рвалась на лоскуты, оставляя после себя омерзительные рваные раны. Из каждой текла темнота и сочились самые страшные кошмары, которые только можно было бы себе вообразить. Жестокие, сюрреалистичные, настолько яркие, что смогли бы свести с ума любое разумное существо одной лишь своей реальностью. Невообразимые образы, смотревшие на неё из тех порванных лоскутов мироздания, должны были свести её с ума или сделать из неё параноика, боящегося заснуть. Но она не видела. Ни разорванного неба, ни тех ужасов, что являются воплощением первобытного страха неизведанного. Ничего. Но в глубине испуганного разума была лишь одна фраза: «Прости меня.». Одновременно простая, но сейчас такая нужная и честная, что кажется, именно этой фразой можно решить всё: от политических проблем до глобального потепления. Последним порывом угасающего и проваливающегося в пропасть безнадёжности сознания она смогла заговорить, даже не смея надеяться, что её кто-либо услышит. Это было для неё. Чтобы она знала, что хоть где-то смогла это сказать. — Прости меня, Кел, — это был тихий, надтреснутый и дрожащий от подступающих слёз шёпот, в котором смешалось всё: от отчаяния до надежды.  В этот же миг, как будто бы дождавшись этих слов от Эсраники, земля затряслась. Не нагнетающе, а будто одобрительно и даже успокаивающе. А потом по её лицу прокатился прохладный, отрезвляющий ветерок. Он смог достучаться до падающего в бездну разума и заставил её мелко вздрогнуть. Следом запели птицы, ветер начал играть в кронах деревьев и шелестеть травой. Но чувство того, что этот ужас наконец закончился, даже не успело зародиться. Туманным взглядом проглядывалось небо. И оно оставалось таким же разорванным, как старая тряпка. Она подняла руку и, несмотря на дрожь, закрыла ей глаза. Сил пытаться сделать что-либо не было. Это не было принятие, это было осознание собственного бессилия перед чем-то иным.  В темноте закрытых глаз всё перестало иметь смысл. Эсраники не хотела открывать глаза и смотреть на небо, но и сделать она ничего не могла. Она лежала, ожидая неизбежного, и не думала ни о чём. Все мысли и вопросы казались слабыми и бессмысленными перед лицом неизвестного ужаса, который стекал из разорванного неба и обещал только мучения. Мысли одна за другой проносились в голове, но ни одна так и не удостоилась чести стать той, о которой сейчас можно порассуждать. Это продолжалось невыносимо долго, пока одна мысль всё же не привлекла её внимание. Обе её руки сейчас лежат на чём-то твёрдом и тёплом, а её глаза открыты и просто вглядываются в темноту. Страха от осознания не было. Ровно так же как не было и интереса, было только непонимание. Она попыталась встать, но не смогла. Тело не слушалось. Она могла только двигать глазами и вглядываться во тьму. Но и после этого паники не было. У неё просто не осталось сил на то, чтобы паниковать или бояться. Прошли ли секунды, минуты или часы, она не знала, но из тьмы до неё донёсся тихий, но знакомый, протяжный звук. Через мгновение она смогла понять, что это было. Это было пение. Колыбельная, которую напевала мать Эсраники, когда она была маленькой и не могла уснуть. Она слушала этот тихий напев и чувствовала, как по её щекам катятся обжигающие слёзы, и чувствовала, как начинала всхлипывать. В голову вновь ринулись мысли, но снова из той летящей метели образов перед ней выпала только одна, как будто карта из колоды Таро. И в этой мысли был только плачущий крик мольбы о том, чтобы это закончилось. Всё сознание сжалось в точку и свелось к этой мысли. Она уже не слышала той колыбельной, не видела темноты перед собой, не чувствовала того, на чём лежит. Надежда пропала, была только мольба, отчаянная мольба, в которой смешались все чувства: раскаяние, вина, усталость — всё. Только обжигающе горячее чувство чего-то тёплого и весомого на её плече смогло немного притупить этот потоп отчаяния. Всё ещё всхлипывая, она попыталась посмотреть в сторону, и вдруг ей вернулась способность двигаться. Она резко села и, моргнув, увидела не темноту, а только белый потолок обсерватории, который еле-еле освещал лунный свет.  Громкий, свистящий вдох вырвался из её груди, а по всему телу стекали ледяные капли пота. Руки сжимали одеяло, дыхание было тяжёлым и частым. Всё тело дрожало, из глаз, мутных ото сна, невольно капали маленькие слёзы. Она медленно опустилась обратно на кровать и закрыла лицо руками. Она не верила, что кошмар кончился. Она надеялась. Тихо шмыгнув носом, она смогла сесть на край кровати, заставив её скрипнуть, но вставать не спешила. В голове каскадом летели тревожные мысли. А вдруг это всё ещё сон? Вдруг я уже никогда не выберусь из него? Вдруг снова найду Кела мёртвым? Каждая мысль звенящим эхом отдавалась в голове и заставляла слёзы литься из глаз непрерывными струйками. Но в этот раз её рациональность смогла взять верх над паникой. Сделав глубокий вдох и выдох, она слабо, но всё-таки заметно, ударила себя ладонями по щекам, разнеся по комнате звонкий отзвук, который в ночной тишине казался громом. Подперев обеими руками голову, она начала осматривать комнату с жадной надеждой, что это больше не сон. И кое-что она заметила. Что-то стояло на прикроватной тумбочке рядом с часами, на которых красными полосами было выведено половина двенадцатого ночи. Протерев глаза, она дрожащей рукой потянулась, и ноготь с глухим, мгновенно затухшим звоном упёрся в стекло стакана. Она тут же вцепилась в стакан, заполненный водой, и начала пить. Вода казалась самым прекрасным, что когда-либо было создано во вселенной. Это простейшее соединение из двух молекул водорода и одной молекулы кислорода смогло моментально развеять страх того, что она не проснулась, и оставляло после себя только приятную прохладу, опускающуюся по горлу. Отставив пустой стакан обратно на тумбочку и поднявшись с кровати, она длинными шагами пошла к выходу. Ей нужно было убедиться, что всё в порядке. Что он жив.  Уже на лестничном пролёте она начала слышать тихий, размеренный гул серверов. Обычно он немного напрягал её острый слух, но сейчас казался самым умиротворяющим звуком из всех, которые она слышала. Всего за несколько секунд она спустилась по лестнице и стояла около двери в главную комнату. Рука застыла в сантиметре от заветной зелёной кнопки, которая откроет дверь и окончательно даст понять, сон это или же реальность. На секунду зажмурившись с такой силой, что в глазах поплыли пятна, она сделала глубокий вдох и, стараясь не думать ни о чём плохом, вошла в комнату. Громкий звук работающей автоматики ударил по ушам, а в глаза врезался яркий желтоватый свет от лампы в потолке, заставив их заслезиться. Первой она заметила Аргемию, стоявшую рядом с терминалом, присевшую на край стола и смотрящую на монитор. Глаза судорожно бегали, выискивая его, и наконец нашли. Он выглянул из-за кресла, на котором сидел, и смотрел прямо на неё. Эти пустые серые глаза сейчас казались тем самым якорем реальности, удерживающим её от падения в беспросветные пучины безумия, в которые её так старательно вгонял сегодняшний кошмар.  В ушах зазвенело. Но это был не тот мерзкий писк, исходящий из глубин вымотанного мозга, пытающегося изолироваться от реальности, чтобы не сломаться окончательно. Это был звон чистого облегчения, перебивавший все чувства, мысли и сомнения. Следом за звоном по телу прокатилась волна одновременно горячей и холодной дрожи, которую она даже не заметила. Она сделала шаг. Потом ещё. Всего несколько её длинных размашистых шагов, и она уже стояла рядом с креслом, в котором сидел Кел с видом абсолютного непонимания того, что будет дальше, и лёгкой растерянностью в глазах. Наверное, Аргемия сейчас что то говорила ей, спрашивала, что случилось, но она не слышала. Вместо этого на её лице появилась самая наивная и по-детски счастливая улыбка, а из глаз потекли холодные слёзы облегчения. Она дрожащей рукой потянулась к нему, и её длинные пальцы схватили его кофту на груди и потянули к себе, заключая в объятия так, будто бы он был большой тряпичной куклой, а не живым человеком. Эсраники чувствовала не тот холод, а настоящее живое тепло, исходившее от него. Она почувствовала, как ком слёз подкатывает к горлу. Ком был одновременно острым, как мириады иголок вины, впивающихся в горло, и мягким бархатом радости за то, что эти ужасы наконец позади, а он сейчас стоит рядом живой и тёплый. Она не стала пытаться упрятать этот ком глубже, а наоборот, разрыдалась, безвольно упав на колени и спрятав лицо у него в плече. Она не чувствовала ничего, кроме тепла. Тепла от этого маленького и пару дней назад чуть не умершего человека, перед которым она чувствовала себя самым ужасным и виноватым во всех грехах созданием. Она не слышала ни слов Аргемии или Кела, даже собственные мысли затерялись где-то глубоко в фонтане этих противоречивых чувств. Облегчение и вина.  Эсраники плакала целую вечность, пока у неё не закончились слёзы, но спустя время, звон понемногу начал отступать. Слух возвращался, будто пробиваясь через толстый слой снега или воды, приглушённый и неясный. Её мозг понемногу начал пропускать невнятные отрывки слов, её собственное дыхание, но самым громким звуком всё ещё оставалось его сердцебиение. Частое и сильное. Ком в горле не отступил, а растворился, не оставив после себя ничего, кроме вселенской усталости от пролитых слез и пережитых эмоций. Она перестала плакать, только тихо всхлипывала, всё ещё держа его так, как утопающий хватается за соломинку в бушующем океане. После слуха вернулось и ощущение собственного тела. Голова болела, мучительная слабость в мышцах притягивала её к полу, всё тело било мелкой, частой дрожью, дыхание было прерывистым. Всё это сейчас казалось счастьем, всё это доказывало, что она не во сне, а в реальности, и ей больше не придётся видеть весь тот ужас, что она видела буквально недавно.  Гулкая, вибрирующая волна слабого, но мягкого, как пух, голоса пробивалась к ней сквозь тысячи метров бушующего моря усталости. Это была Аргемия. Она что-то говорила, но до неё доносились лишь бессвязные обрывки тех, наверняка, очень убедительных и успокаивающих слов, что она пыталась ей сказать. Тепло резко оборвалось. Волна паники поднялась в груди, но тут же погасла, теряясь в готовности к действию. Взгляд мгновенно прояснился, звон пропал, будто его и не бывало. Аргемия. Её лицо прямо перед ней. Её яркие красные глаза смотрели на неё с неясной смесью эмоций, которые могли затопить любой океан паники и страха. Паника исчезла, не оставляя после себя и следа той готовности к действию, что была несколько секунд назад. Она услышала, как Аргемия сделала глубокий вдох, явно заметив, что её подруга наконец вернулась в реальность. Она, наверное, собиралась что-то сказать, но это было... неправильно. Неправильно, потому что именно Эсраники залезла в чужие вещи, вскрыла душевную рану на той поляне, а потом ещё и шутила над ним. Разве её сейчас нужно успокаивать? Её нужно жалеть? Ни в коем случае. Эсраники не пыталась подобрать слова, она просто повторила за подругой глубокий вдох и, моргнув, начала говорить, перебивая Аргемию, которая уже, кажется, нашла слова и собиралась их сказать. — Я... блять. Простите меня. Просто кошмар. Очень сука яркий. Я в поря... — она осеклась, понимая, что сейчас эти слова — это даже не ложь, а просто глупость. — Просто... просто дайте мне минуту, и я всё расскажу, — выдавила она, и её собственный голос для неё звучал чуждо, будто она никогда его не слышала.  Аргемия отпустила подругу и села рядом, не сводя с неё взгляда. В комнате висела напряжённая тишина, и Кел и Аргемия не понимали, что случилось, но каждый искренне хотел помочь чем только сможет: Аргемия потому, что знала её долгие годы, а Кел потому что она была одной из двух, кто несколько раз спас ему жизнь и сделал это, не требуя благодарностей взамен. Она давала ему таблетки, шутила так, что в глазах темнело, улучшала Керфура, а сейчас, всего несколько секунд назад, рыдала, вцепившись в него так, будто бы он — единственный лучик света в тёмном мире. Никто не смел даже думать о том, чтобы что-то сказать; сейчас слова были бы проявлением кристально чистой и способной затопить любого жестокости. Тишину нарушали только гудящие за стеной серверы и тихое ещё немного дрожащее дыхание Эсраники, которая не могла смотреть ни на кого. Её взгляд был опущен в пол. Наконец  она сделала глубокий вдох и выдох и подняла глаза, всё ещё стараясь ни на кого не смотреть. Она заговорила тихим, трясущимся голосом. — Сначала, — она сглотнула ком в горле, — Кел, послушай меня и не перебивай. — Я... — она замолкла, не решаясь рассказать про альбом или нет. — Я нашла твой альбом с фотографиями и посмотрела его без спроса. Я знаю, что поступила как мразь, не знающая личных границ. А лезть в такое, учитывая твоё прошлое, было вообще пиздец. Так что прости меня, пожалуйста. Говори что хочешь, но прошу тебя, прости. Я обещаю больше никогда так не делать.  Кел, услышав про альбом, вздрогнул. У него в голове пронеслось множество мыслей — и ненависти, и злости, но он не ответил ни на одну из них. Эсраники видела, как он напрягся, и уже ждала, что он сейчас начнёт ругаться, кричать на неё или скажет, что не простит её, но нет. Послышался только тихий выдох. Эсраники подняла глаза на него в ожидании хоть каких-нибудь слов — хоть ненависти, хоть прощения, сейчас это было неважно. — Еб твою мать, Эсра, — эти слова, пускай и были сказаны тихо и на выдохе, но звучали как самое громкое обращение всех богов, то ли с предупреждением об их гневе, то ли с прощением. — Если ты из-за этого так убиваешься, то не смей. Всё нормально. Да, неприятно когда к тебе в личные вещи лезут без разрешения, но ты вместе с Аргемией спасла мне жизнь. Несколько раз. Ты не бросила меня умирать, а помогла. Даже, блять, не вздумай извиняться.  Эти слова она услышала так, как если бы заваленный обломками здания человек наконец смог вздохнуть полной грудью и знал, что он в безопасности, вдали от всего, что могло бы причинить ему вред. Эсраники на мгновение замерла, а потом почувствовала, как слёзы снова роятся на глазах. Она смотрела на Аргемию и Кела, в глазах которых не было ни капли чего-то острого или жёсткого. Было только простое живое беспокойство. Она резко подалась вперёд, снова схватив Кела за кофту одной рукой, а другой обняла Аргемию за шею. Так, сидя и обнимая их обоих, она снова разрыдалась. Громким, надрывным плачем, в котором иногда слышались обрывки благодарностей и извинений. После обрывков пошли длинные, немного смазанные, но разборчивые рассказы о кошмаре. Она плакала и говорила обо всём: как нашла его мёртвы, как оказалась в лесу, как её вело нечто из света. Рассказывая об аварии, её рыдания стали настолько невыносимыми, что начали сжимать её горло, перекрывая воздух и искажая и без того сорвавшийся голос. Она рыдала долго и по-детски безудержно, и никто не проронил ни одного утешающего слова. Сейчас они были просто не нужны, нужно было только дать волю чувствам, которые терзали её душу в сегодняшнем сне.  Сколько прошло времени с того момента, как она начала плакать? Пять минут? Десять? Час? Время не играло роли. Роль играло только то, что Эсраники наконец стихла. Её тело перестало дрожать, а руки, держащие Кела и Аргемию, ослабли, но они не пытались высвободиться. Они ждали пока она сама не решить, что стоит. Эсраники сидела, положив голову Аргемии на плечо, и молчала. Её тихое дыхание почти не было слышно, но сейчас это было неважно. Главное было то, что она вылила все слёзы и сняла груз, лежащий на груди. Груз, не дававший ей спокойно дышать и вызвавший сегодняшний кошмар, не просто пропал, он расплавился в тяжёлых, раскалённых, таких тяжёлых, но нужных каждому слезах облегчения. — Эсра, —  тихо сказала Аргемия. — Мы здесь. Я здесь. Он здесь. Он жив, он рядом. Мы никуда от тебя не денемся.  Она не ответила. Только её объятия на секунду стали чуть крепче, но усталость брала верх, и её руки снова расслабились. Она медленно подняла голову с плеча подруги и внимательно посмотрела сначала на неё, а потом и на него. Кел из-за своего роста выглядел на их фоне совсем как мягкая игрушка. Несомненно, довольно большая, но всё же игрушка. Эсраники отпустила их обоих и, сидя напротив них, на её лице с небольшой дрожью распустилась та самая острая улыбка, не предвещавшая ничего хорошего. Но сейчас об этом никто даже не думал. И Кел, и Аргемия внутренне радовались из-за того, что она наконец успокоилась и снова улыбается. — Оказывается, наш маленький землянин не только умирать и кашлять умеет. Он у нас ещё и отличный антистресс. Аргемия, оформляй документы, пока очередь из плачущих ариралок не выстроилась.  Её голос был сиплым, с небольшой хрипотцой. Было слышно, как каждое слово даётся ей с усилием. Но сейчас даже эта шутка была доказательством, что она вновь стала той Эсраники. Наглой, умной и с язвительными шутками, которые могут вогнать в краску любого. —  Боже, ты неисправима, — протянула Аргемия, медленно вставая. — Ты как? Полегчало? —  Вроде да, — она медленно встала, опираясь на Кела. — И ещё Кел, прости меня ещё раз. — Да ладно, главное, что всё прошло, — улыбнувшись ответил Кел.   — Так... хватит всех этих разговоров на сегодня, я иду спать. И вы двое тоже, — сказала Эсраники, обводя взглядом их обоих. — Келу, между прочим, ещё лечиться надо, а то опять засмеётся и лёгкие выплюнет. Знай, я помню, что ты уколов боишься, а шприцы у меня есть большие. Очень. — Хватит издеваться. Ты сама только что всю душу выплакала. Но да, поспать было бы хорошо, — вмешалась Аргемия, потягиваясь и наполняя комнату звуком похрустывающих позвонков. — Я пригнала наши стрелы поближе к обсерватории, так что идти недалеко. — Тогда разрешите откланяться и удалиться, — голос был всё ещё чуть надтреснутым и уставшим, она сказала это той самой шутливой ноткой, которая стала уже привычной.  Она вышла из комнаты, и в ней остались лишь Кел, Аргемия и тишина, которую почти сразу нарушил Кел. — Помнишь, она говорила про аварию? — Да. Что-то не так? — Слишком так, — он оторвал взгляд от двери и, посмотрев на неё, тихим, чуть более низким голосом, чем обычно, продолжил. — Меня там не было, я не видел, что произошло, но в газетах и новостях видел кадры и описания. И знаешь что?  Уловив его взгляд и тон, она сразу поняла: что-то не так. Она не ответила, только вопросительно кивнула. — Она описала всё с идеальной точностью. Как будто действительно там была.  В комнате снова повисла тишина с немым вопросом: «Что будем делать?», заключённым в ней. Аргемия хотела сказать что-то про совпадения, но факт того, что они на планете чуть больше недели, а авария произошла целых тринадцать лет назад, говорил о том, что это ни капли не совпадение. Слова застряли в горле, а по спине прошлась мелкая, холодная дрожь. Конечности обдало холодом, а глаза начали лихорадочно бегать по помещению. Это была иррациональная паника. Ещё не произошло ничего странного или того, что могло бы навредить, но страх был сильнее логики. — Главное, не нервничай, — заметив её беспокойство, сказал он своим уже обычным голосом и сам удивился, что начал так резко её успокаивать. — Давай сейчас выспимся, а завтра утром будем разбираться, хорошо? Пожалуйста, не паникуй раньше времени, ладно? Вдох и выдох, ничего не бойся. — Ладно, — на выдохе сказала она, сглотнув. — Давай ещё немного сигналы половим? Это... — она немного замялась, — успокаивает. — Давай. Главное, не бойся, хорошо? — он сказал это улыбаясь, и смотря прямо на неё.  Она кивнула и, улыбнувшись ему такой мягкой улыбкой, что сама удивилась себе, но не убрала улыбку,а пошла в сторону терминала и уселась на том же краю стола, на котором сидела до того, как Эсраники пришла со слезами на глазах.  Следующий день обещал быть очень интересным...