Часть 13

      Кел выпутался из сна, как из-под толщи окаменевшего снега, — вслепую, задыхаясь, цепляясь за каждую крупицу реальности. В глазах стояла тёмная пелена, а голова лежала на чём-то плотном, но не твёрдом. Будто на дереве, обшитом плотной и толстой тканью. Кел несколько раз моргнул, и перед глазами был не потолок комнаты. Там был потолок автомобиля. Обшитый автотканью светло-серого цвета. Из динамиков в уши медленно, как расплавленное стекло, потекла мелодия. Beatles. Here Comes The Sun. Та самая, которая с самого дня аварии выворачивала Кела наизнанку. Мама её любила.              Кел рванулся вперёд, и в грудь упёрся ремень безопасности, пригвождая к сиденью. Перед глазами было водительское кресло. Водительское кресло машины его отца. Старый Ford, который бабушка называла «недобитой развалюхой». Он пах так же, как и в тот день, когда Кел видел его в последний раз. Бензин, старая кожа сидений и что-то, чему Кел никогда не знал названия. А поверх этого — запах духов матери, который он всегда любил. Можжевельник. Воск. И дым камина. Эта машина мертва уже как тринадцать лет.              Кел с трудом, будто двигая свинцовую плиту, повернул голову и увидел то, чего боялся сейчас больше всего. Свою мать. Живую. Тёмные длинные волосы под белой кепкой, рука с татуировкой совы лежала на колене. Как она всегда делала. В лобовое стекло светил яркий, даже слишком, утренний свет, подчеркивая часть её лица, которую он видел сбоку. В ухе поблескивала маленькая сережка. С переднего сиденья мягким шлейфом сочился аромат её духов. Она лениво повернула голову, и Кел проследовал взглядом за ней.              На коробке передач лежала рука отца. Его руки он не спутал бы ни с чем. Массивная почерневшая печатка с каким-то знаком на среднем пальце, а на предплечье — надпись «Donec Mors Non Separat». Он всегда называл это «эхом молодости в Кентукки» и любил рассказывать, как был членом какого-то байкерского клуба ещё до того, как стал астрофизиком.        — Ты знаешь, что за книгу он попросил? Я первый раз о такой слышу, — спросила она, и её голос звучал тёплым мёдом. — Да, знаю. «Поверните налево от Ориона». Путеводитель по звёздному небу. Я когда на первом курсе учился, у меня тоже такая была, — послышался голос отца, который он почти забыл. Мягкий и чуть сиплый. — Как-то странно он едет, — после небольшой паузы продолжил отец. — Кто? — спросила мама. — Вон, смотри, — он указал пальцем куда-то в лобовое стекло.       Кел ничего не мог разглядеть из-за слишком яркого света, забивающего собой обзор.       Свет не мог быть таким ярким. Даже если смотреть утром прямо на восходящее солнце, оно, конечно, слепит, но это не стена света, отдающая мерзкой желтизной, как сейчас. Он казался... каким-то вязким, что ли? Будто бы был жидким.        — Он... пьяный, что ли? Чего его так мотает? — спросила мать. — Блять... — прошипел отец, пытаясь вывернуть руль и съехать с дороги.       И тут из-за стены света показалась морда фуры, метрах в трёхстах от машины. Кел дёрнулся, но ремень снова впечатал его в кресло. Дрожащими руками он схватился за застёжку и пытался её отстегнуть, но она как назло не поддавалась. Всего каких-то несколько секунд, но этого хватило, чтобы почувствовать, как внутри что-то медленно умирает.              Наконец она поддалась, и он бросился вперёд, чтобы схватить руку отца и повернуть вместе с ней руль. До неё оставались миллиметры, а фура была уже почти вплотную. Кел смог дотянуться только до руля и собирался дёрнуть его вправо, чтобы не врезаться, но... пальцы прошли сквозь него. Будто не из плоти и крови, а просто проекция. И он не почувствовал ничего. Вообще. Ни тепла ни холода. Ни-че-го.        — Нет, нет, блять, нет! — взорвалось внутри у Кела, глядя на приближающуюся фуру. На смерть.       Фура заполнила собой всё. Окно, мысли, зрение. Остался только грохот собственного сердца, отбивающего галоп. В последнюю секунду перед столкновением он смог разглядеть все детали. Грязный радиатор фуры, царапину на торпеде в машине, даже пробег на панели приборов отцовской машины. 314159. Красивое совпадение. А ещё то, чего не могло быть ни по каким законам логики. На водительском кресле фуры никого не было.       Щёлкнуло. Не в машине, а прямо в голове. Будто кто-то одним движением сломал сустав. Или открыл крышку побитых жизнью карманных часов.              Время замерло. Фура остановилась в жалких сантиметрах от машины отца, песня, издеваясь, остановилась на строчке «And I say, "It's alright"», родители замерли, как восковые фигуры. На их лицах отпечатались последние эмоции перед тем, как их вместе с машиной убьёт заснувший водитель, которого даже нет в кабине.              Кел почувствовал, как тело наливается свинцом, а к глазам подступает влага. Рука, которую он ещё мгновение назад тянул к рулю в призрачной надежде, бессильно упала. Ноги подкосились, и он упал обратно на сиденье, ударившись затылком. Взгляда не было. Он не смотрел никуда, просто ощущал раздувающийся гриб вины в его душе, заполняющий лёгкие.              Тук. Тук. Тук.              Кто-то стучал по стеклу с соседнего сиденья.              Он сдвинул тяжёлую голову и за стеклом дальнего от него окна увидел омерзительно знакомый лик твари. Она стояла, заложив руки за спину, согнувшись, чтобы «лицо» было ровно на уровне стекла. Тварь медленно выпрямилась и потянулась к внешней дверной ручке, которая тут же щёлкнула, давая твари открыть дверь.              Тварь медленно, пригибая голову, чтобы не задеть потолок рогами, забралась в машину и села на сиденье. Не рядом с Келом, а около двери, через которую и вошла. Тяжесть в теле стала сильнее, буквально вдавливая Кела в сиденье, а конечности начали понемногу неметь. Бездонные провалы глазниц нашли лицо Кела и уставились прямо на него. Она не говорила, не требовала, просто смотрела и своим присутствием буквально давила на него.              Тишина бездействия казалась вечностью, запертой в шипастой клетке осквернённых воспоминаний. Кел не знал, сколько прошло времени, может, минута, может, час, но тварь начала двигаться. Оторвав свой взгляд от его лица, она подняла обе руки и, отогнув левый край пиджака, вытащила старые карманные часы на серебряной цепочке. Неестественно длинный костлявый палец лёг на заводную головку и замер. Тварь снова перевела свой взгляд на Кела.              Щёлк.              Кел почувствовал, как внутренности будто раскидало по телу чудовищным давлением. Ткани лёгких упёрлись в рёбра, сердце вжалось в хребет, а глаза будто пошли трещинами, грозясь разойтись по швам, как ткань. Было слышно, как хрустели стёкла, по которым расходилась мелкая паутина трещин, сочившихся мириадами мелких осколков кошмаров, которые Кел когда-либо видел. Осколки стекали по стеклу, заливая несуществующим цветом двери и стекая на пол, скапливаясь в дымящиеся сгустки боли и вины. Их прозрачный, как летнее марево, дым искажал пространство, заставляя его плыть в и без того помутневших глазах. Кел не мог ни оторвать взгляда, ни даже закрыть глаза в надежде, что всё это исчезнет. Всё, что он видел, — это сидящую тварь с часами в руках.              Длинные, не обтянутые плотью и мышцами пальцы начали медленно заводить часы. Механизм хрустел, как множество маленьких тонких костей, которые перемалывались в огромных каменных жерновах. Каждый шаг хрустящего механизма являл перед глазами то, чего Кел не мог вынести даже спустя годы. Кадры воспоминаний о похоронах, вид могил и надпись, высеченная на мраморном памятнике: «Покойтесь с миром, Джейн и Кассиан Картрайт». Кел не мог вспоминать или видеть это без слёз.              Хруст наконец окончился, оставив машину в тишине, от которой не становилось легче. Но она продлилась всего несколько мгновений, прежде чем новый звук начал приносить боль. Тиканье. Громкое, будто усиленное сотней накладывающихся друг на друга отражений эха в соборе, и отдающееся в костях, как звон огромного колокола.        Тик        — Время меняется, — начала она. Её голос не принадлежал конкретному человеку — разрозненный хор разномастных голосов. Так — Вина остаётся. Тик — Сны меняются. Так — Разум истощается. Тик — У твоей подруги прекрасные сновидения. Так — Приведи Эсраники.       Тварь дёрнула пальцем и с тихим, рассыпающимся хрустом пробила стекло на часах, остановила стрелку и подняла заводную головку. Часы остановились. Тварь подалась вперёд и взяла его безвольную руку. Её руки были обжигающе холодными, и прикосновение казалось размноженным, как если бы руки попеременно касались множество раз. Она вложила часы ему в руку, сжала его пальцы, чтобы они не выпали, и, отстранившись, потянулась к двери.              Дверь открылась, выпуская тварь, и, прежде чем выйти наружу, она вновь обернулась к нему.        — Запусти, и время возобновит свой ход, а ты вернёшься. Вернись и приведи.       Дверь захлопнулась, и Кел почувствовал, как давление исчезло. Громкий, шипящий, судорожный вдох прозвучал в тишине как выстрел. Тварь оставила его.              Лёгкие прожигало, будто в них налили постоянно расширяющееся кипящее масло, которое не могло найти выхода. Кел схватился за грудь, выронив часы, и тут же из его рта вырвался кашель. Оглушительно громкий, лающий, который тут же перебился рвотным позывом, потерявшийся в новом рокочущем звуке. Кашель не стихал и теперь отдавал болью не только в горло, но и в голову, и в живот.              Кашель наконец стих. Сделав влажный, хлюпающий вдох, Кел опустил взгляд. На ладони он увидел мерзкую и уже знакомую картину из недалёкого прошлого. Вся его ладонь была измазана в чёрной окисленной крови. Её было много. Настолько, что тёмные линии сползали к его предплечью и крупные капли одна за одной падали на обшивку сидений.        — Опять? — тут же всплыло в голове.       Кел снова поднял взгляд на своих родителей. Ничего не поменялось. Всё осталось на своих местах. К глазам подступили слёзы, а в разодранном горле встал ком, будто из колючей проволоки. «Уйти. Надо уйти. Просто сбежать от этого». Не глядя, он потянулся рукой к дверной ручке и через мгновение после щелчка рванулся наружу. Он побежал, перевалившись через отбойник, и, не разбирая дороги, побежал сквозь лес. Куда-нибудь.              В глазах были только какие-то несвязные обрывки зелёных пятен деревьев и пробивающейся через них голубизны. Под ногами шуршала трава и хрустели ветки, а на лице ощущались редкие удары низких веток. Он бежал не думая, не оглядываясь и не имея понятия, куда он бежит.              Когда адреналин закончился и силы иссякли, он замедлился и поплёлся куда-то вглубь леса. Всего через несколько метров тело окончательно выдохлось, он бессильно сполз по стволу ближайшего дерева, оказавшись на траве. Легкие будто расслаивались, как старая краска от металлической трубы, и жглись расползающимся пламенем. Он поднял замутнённый взгляд и посмотрел в сторону, откуда бежал. Глаза нехотя фокусировались, пропуская в мозг сплошную стену леса, в которой не было и намёка на дорогу.              Кел сидел не двигаясь, чувствуя как на него накатывает холод и тяжёлая усталость. Картинка перед глазами болталась из стороны в сторону, а пульс колотился так, будто кто-то бил его в грудь изнутри. В ушах появился мерзкий, высокий писк, будто тонкой иглой отдающийся в черепе и челюстях. Похоже, всё. Только теперь не будет никакого силуэта, который на поверку окажется Аргемией.              Веки опускались, казалось бы, в последний раз, и Келу казалось, что сейчас он увидит кого-то, кто отправит его в последний путь. Земля под ним будто исчезла, бросив его в бездонный колодец темноты и холода. Ледяной ветер шумел в ушах недвижимого тела, летящего в никуда, без надежды вернуться.              Падение остановилось резко и болезненно. Его будто схватила огромная рука, сжимая так, что ребра начинали даже не хрустеть, а крошиться. Рука двинулась и наотмашь запустила тело куда-то в сторону с ещё большей силой. Свист ветра стал громче, острее и резанул по ушам так, что, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.              Свист утих так же резко, как и начался. Тело перестало болеть, а ребра чудом срослись из пыли обратно в кости. Воздух вернулся в лёгкие насильно, как если бы его вдули в них компрессором — казалось, ещё немного, и они лопнут. Глаза раскрылись с тем же усилием со стороны, и через мгновение Кел почувствовал удар изнутри груди. Сердце запустилось и тут же бросилось в галоп, который громким басом отдался в ушах.              Кел тут же согнулся пополам, пытаясь справиться с накатившим кашлем. Несколько судорожных, рваных вдохов и выдохов были сделаны ещё до осознания, на инстинктах. Мозг начал воспринимать картинку с глаз только через несколько секунд, и перед ним был пол машины. Резиновый коврик, на котором стояли его ноги. Кел рывком выпрямился, и перед глазами была спинка водительского сиденья. Снова машина, снова замерший момент.              Кел медленно, с ужасом, опустил взгляд на свои руки, и в измазанной кровью ладони вновь лежали часы. Ему не дали умереть. Выход только один. Запусти и вернись. Убей и вернись.              Но от мысли его оторвали часы, точнее — их вид. Это... было что угодно, но к этому точно не подходило слово «часы». Циферблат носил на себе не цифры или метки, а уменьшенные радужки глаз вместе со зрачками. На двенадцати часах — кошачий, на шести — горизонтальный, как у козы, на девяти — человеческий. Единственная стрелка, которую тварь оставила недвижимой, была сделана из свернувшейся и неровно застывшей кровяной дорожки. А стекло... это было нечто похожее на отвердевшую роговицу глаза, чуть жёлтую по краям и до невозможности толстую, действительно как стекло. Вместо заводной головки был маленький, наверное рыбий, позвонок, всё ещё истекающий липким спинным мозгом, пахнущим йодом и гнилью.              Вид этой мерзости схватил спазмом горло Кела, и его едва не стошнило. Он снова чуть не выронил мерзкий артефакт, но, отведя взгляд, он удержал его. Его взгляд поднялся, и он вновь увидел мать. В памяти тут же начали всплывать все воспоминания, связанные с ней. Как она будила его по утрам в школу, как они впервые вместе с отцом поехали за город смотреть на звезды. Но на отца он взгляд перевести не смог. Он впервые в жизни не хотел его видеть. Потому что, если бы он увидел его лицо, то уже не смог бы вернуться. Не смог бы проснуться по-настоящему. Он сомневался, что проснётся и сейчас из-за мыслей о матери, которая для него была не просто матерью — она была для него лучшим другом. С отцом тоже было множество воспоминаний, каждое из которых он хранил в памяти как священный Грааль. Но именно поэтому не мог на него посмотреть. Если он увидит его лицо, то уже никогда не вернётся в реальность.              Он опустил голову, и взгляд вновь нашёл руку с часами, безвольно лежащую на бедре. Большой палец лежал на остром уголке позвонка, к которому когда-то крепились кости. Запустить, чтобы вернуться. Убить, чтобы вернуться.        — Это просто сон. Это нереально, — , снова и снова повторял про себя Кел, пока тело било крупной дрожью.              Свободной рукой он закрыл глаза, отвернулся и с чистым, незамутнённым желанием закончить это начал давить на заводную головку. Острый край упёрся в палец, протыкая кожу, и тут же Кел почувствовал то, чего обычный укол нести не может. Что-то через едва заметный прокол пролезло в палец и начало разрастаться по всей руке тысячей острых, но мягких игл. Они заполняли собой ткани, и даже микроскопическое движение приносило адскую боль. Каждый удар сердца заставлял ползти их всё выше и выше, обвивая кости и протыкая вены, двигаясь к сердцу. И причём очень быстро. Три или четыре удара сердца — и он уже чувствовал, как колючий ошейник сомкнулся на шее.        — Простите меня. Я не хочу. Но и остаться не могу. Я не хочу, правда, простите меня, пожалуйста, если сможете, — прошептал Кел, чувствуя, как по щекам стекают холодные реки слёз.              Через боль, расползающуюся по телу, он надавил сильнее и услышал глухой щелчок. Всё. Сейчас они оба умрут.              За мгновение до удара он услышал тихий, едва различимый шёпот матери.        — Кел...              Он не успел оторвать от лица руку и взглянуть на неё в последний раз, как почувствовал удар. Оглушительный звон разбившегося стекла заполнил машину, и его силой швырнуло вперёд, лицом в спинку переднего сиденья. Сквозь звон стекла и грохот столкновения пробрался новый звук — хруст его собственной шеи, которая сломалась от чудовищного удара. А за ним — только темнота...              Глаза открылись сами. Резко, без перехода от сна к яви. Перед глазами спинка дивана, на котором он засыпал. Только тёмно-красная рогожка, и ничего больше. Ни потолка машины, ни леса, ни часов. Осознание, что это и вправду был сон, пришло быстро, но следом за ним прилетело и ещё одно. Он своими руками убил собственных родителей. Он сам запустил часы, сам дал этому случиться. Ведь ещё тогда, в детстве, он мог это предотвратить. Он мог просто попросить их остаться дома. Да в конце концов, поехать с ними и погибнуть всем втроём. Это его вина, и ничья более.              Тишина в комнате была почти абсолютной: было слышно только чьё-то дыхание где-то рядом с диваном и гул серверов за стенами. Через время, может, минут через десять или около того, тишину порвал шипящий звук автоматики двери, впуская кого-то внутрь. И следом за этим в голову хлынула новая волна тревоги. А вдруг это тварь? Вдруг это всё ещё сон и оно заставит снова и снова запускать время? Или просто сядет и начнёт измываться, говоря с ним? Уже через мгновение всё это чувство исчезло. Ну придёт и что? Хуже она не сделает. Он даже не обернулся, просто продолжал смотреть на спинку дивана.        — Ещё спит? — послышался от двери тихий голос Эсраники. — Угу, — промычала Аргемия, её голос был сильно ближе. — Время без двадцати три, разбудим? — спросила Эсраники. Голос стал ближе, видимо, подошла. — Да, надо бы. Сколько он проспал? Часов пятнадцать? — спросила Аргемия. — Шестнадцать, — поправила Эсраники. — Люди вообще столько спят? — Без понятия... — Я не сплю, — наконец подал голос Кел.       Он начал медленно садиться на кровать. Тело саднило тупой болью в шее и пояснице. То ли потому что так спал, то ли из-за твари. Он не оглянулся, чтобы посмотреть, где кто стоит, не сказал «Доброе утро», просто сел и тут же опустил взгляд в пол.              Эсраники сразу увидела его глаза, она уже замечала, что они пустые, но сейчас будто выцвели. Даже взгляд был расфокусированным.        — Вот блять, опять что-то приснилось, — тут же подумала она, делая шаг к нему.              Она хотела сесть рядом, попытаться убедить его, что он в реальности и что сейчас ничего не происходит. И не одна она. Аргемия сделала то же самое, и теперь они обе сидели по бокам от него. Эсраники не касалась его, а Аргемия села вплотную, касаясь своим бедром его.        — Кел, ты хочешь рассказать о том, что приснилось? — мягко начала Аргемия, аккуратно кладя ему руку на плечо.       А что ей сказать? «Меня заставили убить своих родителей» или соврать: «Ничего, просто не проснулся ещё. Не волнуйся»? Врать им он бы не стал, это было слишком подло: они спасли его несколько раз и помогают даже сейчас. Они могут знать правду. Пусть даже если не смогут помочь.        — Я...       И тут на него будто что-то упало. Думать об этом — одно, но вот говорить — это совершенно другое. Глаза будто открылись второй раз, и теперь он видел, где он. Видел пол, видел свои ноги, видел по бокам от них колени Аргемии и Эсраники. Чувствовал тепло, исходящее от Аргемии.              Дыхание перехватило, оставив в горле ком, который медленно скатывался вниз. Глаза обдало жаром, и их защипало, будто высушило струёй раскалённого воздуха. Он почувствовал, как по щекам опускаются тёплые полосы, а на нижнем веке будто разлили озеро.        — Только не сейчас, сначала расскажи, а потом хоть захлебнись слезами... — думал Кел. — Я... я убил своих родителей, — начал он, давясь слезами. — Оно вернуло меня в машину перед аварией и заставило запустить время, чтобы... чтобы вернуться.       Аргемия на мгновение замерла и тут же сжала руку на его плече сильнее. Не в наказание — чтобы показать, что она рядом. Второй рукой она обхватила его за спину, не обнимая, просто держа. — Я пытался убежать, честно пытался, — бессмысленно оправдывался он. Он уже не сдерживал слёзы. — Но оно не дало. Меня вернули в машину и заставили убить их. — Нет, — громче, чем следовало бы, сказала Аргемия, — не убил. Тебя не было в той машине. Ты был дома. Ты никого не убивал. — Нет, убил. Это я запустил часы, я виноват, — захлёбываясь слезами, упрямился он. — Я мог бы попросить их остаться. Попросить их никуда не ехать, — продолжал он. — Мог просто поехать с ними и умереть там же, было бы лучше! — почти крикнул он, с силой закрывая себе рот руками и жмурясь, пытаясь хоть как-то успокоиться. — Ты совсем ёбнутый? — неожиданно сказала Эсраники. В голосе не было привычной иронии.       Он почувствовал, как она хватает его за запястья, сильно, но не больно, и оттягивает руки от лица. Она была сильной, не по-человечески сильной, и вялые потуги Кела к сопротивлению она вообще не заметила. Потом, отпустив руки, взяла его за лицо и развернула к себе, заставляя смотреть на неё.        — Я тебя нахуя на той злоебучей поляне откачивала?! — начала она, к концу фразы уже крича.       Её зрачки сузились в узкие щёлочки, а хвост метался за спиной, с тихим свистом разрезая воздух. — Чтобы сейчас сидеть и вот эту хуету выслушивать, блять?! Да вот хуй ты угадал! — продолжила она, сильнее сжимая его лицо. — Я могла сказать, что не знаю, как лечить людей, могла просто проигнорировать тебя! Могла добить к хуям, чтоб не мучился! Но не сделала этого, блять! — она схватила его за ворот майки и сжала так, что что-то хрустнуло. То ли ткань, то ли её пальцы.       Она тряхнула его так, что буквально вдавила в колени сидящей рядом Аргемии, та тут же обхватила его поперёк груди, прижимая чуть сильнее. Она тоже здесь, тоже с ним. Эсраники нависла над ним, не переставая говорить. — А теперь сижу и слышу: «Лучше бы я умер», блять! Ты совсем охуел, что ли?!       Эсраники на секунду замолкла, набирая воздуха в грудь, но потом продолжила. Она говорила уже не крича, а тихо, но голос был ещё весомее, чем крик.        — Если я ещё раз, хоть один, сука, раз, услышу что-то подобное, я тебя ударю. А если я тебя ударю, тебе пиздец. Ариралы в несколько раз сильнее людей. — Так что даже, блять, не вздумай ещё что-то такое выкинуть, понял меня? — не выпуская воротника из рук, закончила она.       Повисла тишина, которую нарушало только сбивчивое дыхание Кела и свист разбитого хвостом Эсраники воздуха. Её зрачки всё ещё оставались тонкими вертикальными ниточками, но немного подрагивали, раздаваясь в стороны.        — Ты был ребёнком, Кел. Двенадцатилетним ребёнком. Ты не мог ничего изменить. И твои родители хотели бы, чтобы ты жил, — прозвучал сверху голос Аргемии. Её не было видно, Эсраники закрывала собой весь обзор.       Эсраники медленно, с усилием, разжала ладони и откинулась назад. Она не ушла, а, наоборот, села близко к нему, оставив одну руку лежать на его плече. И Кел заметил, что её рука мелко, непонятно отчего, дрожит. Она на секунду отвернулась, а когда повернула голову, смотрела прямо на него.        — Прости меня, я не знаю, почему закричала. Ты как, нормально? — спросила Эсраники, не отводя взгляд.       Кел не ответил, только слабо кивнул. Эсраники заметила это и, глубоко, с облегчением выдохнув, опустила голову. Но почти сразу подняла её обратно, собираясь заговорить.        — Ну и хорошо. И ещё раз прости, я правда не хотела тебя напугать или обидеть, — проговорила она, поднимаясь. — Вставай, тебе надо умыться, — тихо сказала Аргемия, у которой он всё ещё лежал на коленях.       Кел поднялся и сел на диване, чувствуя себя выжатым и избитым. Взгляд сам собой упал на руку, которая во сне сжимала часы. Ничего. Ни крови, ни омерзительных часов. Даже следа не осталось. Долго рассматривать руку ему не дали: Аргемия взяла его под руку и, заставив встать, повела к двери следом за Эсраники.        — Пойдём, постарайся ни о чем не думать, — так же тихо и мягко, будто бы он был ребёнком, сказала она.       Они провели его по коридору к лестнице и, поднявшись на второй этаж, к панорамному окну, Аргемия чуть повернулась, закрывая его собой. Эсраники тоже сбавила шаг, чтобы идти чуть ближе к нему, закрывая собой.              Комната была залита ярким дневным светом и, если отбросить все кошмары, казалась вполне уютной и приветливой. А вот кровать, как ни посмотри, казалась страшной. Незаправленная, выглядящая как кадр из старого фильма про душевнобольных. Такой же тонкий матрас, такие же пружины.              Эсраники остановилась на середине комнаты и повернулась к Келу и Аргемии.        — Там зеркало висит, подождите немного, я сниму, — попросила она, оборачиваясь и делая шаг к ванной.       Дверь с шипением открылась и впустила её внутрь. Кел думал, что просто постоит на этом же месте, но Аргемия решила по-другому. Она пошла в сторону, потянув его за собой, и упёрлась бёдрами в край столешницы кухонного гарнитура. Обе её руки обхватили его плечи и грудь и потянули на себя, чтобы он оказался прижат к ней спиной. Его макушка оказалась где-то в районе её солнечного сплетения.              «Почему они обе меня постоянно обнимают?» — подумалось Келу. Тем не менее он не попытался высвободиться или отойти от неё. Аргемия всё ещё была большой и тёплой, рядом с ней чувствовалась безопасность. «Может, у них это нормально?» — снова всплыла мысль.              Эсраники вышла из ванной с зеркалом в руках и прислонила его отражающей стороной к стене около кровати. Обернувшись к Аргемии и Келу, она мотнула головой в сторону ванной, мол, «иди». Аргемия разомкнула руки, и он поплёлся к двери.              Кел включил холодную воду и несколько раз с силой умылся ей. Вода была мокрой и холодной, а ощущения от неё на лице — настоящими. Всё это реальность, а не продолжение сна, теперь уже точно. Быстро приведя себя в порядок, насколько это можно было сделать быстро, он вышел обратно в комнату. С мокрых волос редко капали остатки воды, и так он был похож на студента, попавшего под дождь, или на вымокшего котёнка сибирской кошки. Аргемия и Эсраники ждали его. Эсраники стояла, прислонившись спиной к двери в комнату, а Аргемия так и не отошла от гарнитура.              Сразу за порогом ванной к нему пришло осознание того, что он забыл очки. Вернее, размытость мира ему об этом напомнила. Он уже было хотел сказать, что ему нужно вернуться за ними в комнату, где он спал, но Аргемия отлипла от столешницы и пошла к нему. Она сунула руку в карман штанов и что-то оттуда достав, тут же протянула Келу на раскрытой ладони.        — Прости, если заляпала, — сказала она, и в голосе послышалась улыбка.       Это были очки. Она, видимо, забрала их сразу перед тем, как повести его.        — Спасибо, — не думая, ответил Кел, принимая вещь.       Надев очки, мир снова обрёл чёткость. Он поднял глаза на девушек и увидел, как Эсраники оттолкнулась от стены, делая шаг к нему.        — Кел, сходишь с нами в гараж? Покажу тебе кое-чего, — попросила Эсраники. В голосе всё ещё было слышно, что она чувствует себя виноватой. — Да, конечно. А что там? — спросил Кел, делая шаг к ним. — Секрет. Не хочу портить тебе впечатление. Пошли, сам посмотришь, — ответила она, нажимая на кнопку, открывающую дверь в коридор.       Она задержалась в проходе, дожидаясь их, и на этот раз пошла не впереди, а рядом с Келом, так же как и Аргемия. С обеих сторон он был зажат между ними — высокими, сильными и ставшими за какие-то дни уже необходимыми. Кел всё ещё не понимал, зачем и почему они ему помогают, но сейчас, в светлом коридоре, он впервые не чувствовал себя должным.