12. Краеугольный кулон преткновения

      — Дорогой дневник, мне не подобрать слов, чтобы описать боль и унижение, которые я испытала сегодня, задрав тунику Торина Дубощита, моя жизнь поломана навсегда, — мысли о совершенном нечестии все ещё терзали меня. Я почти что всплакнула, глянув на Торина. Но есть и хорошие новости.       Моя претерпевшая сингулярность голова медленно возвращалась на исходную орбиту: небо больше не казалось пятнисто-бензиновым, вода перестала на меня смотреть, рыбы не предьявляли претензии ко мне и к экосистеме, и брюзжание Дубощита снова становилось различимым среди тысячи вдруг прорезавшихся до боли звуков.       А говорят, от самогона похмелье не настигает, зря говорят. Больше ни за какие коврижки, даже под страхом второго замужества, ни за что не стану вливать в себя эти мёртвые орочьи воды и сызнова претерпевать сеанс экстренной лоботамии и внезапного беспамятства. Никогда в жизни так не отжигала и вот опять. Отличилась.       — Нас не преследуют? — забеспокоился Балин, глазея по сторонам.       — Я никого не вижу, — проклюнулся из бочки Бофур, фонтанчиком выплевывая воду. — Похоже, мы оторвались от орков.       Берега вокруг пустовали: ни одной чёрной твари, из непредвиденного только степной заблудший хряк, с наслаждением боронивший землю.       — Ненадолго, — заверил Торин, не переставая грести, — течение ослабло, берите ближе к берегу.       — А ему говорю «Хоуи, нельзя так просто взять и добавить глицерин к филосульфатам, рванет как ядерка. Это безумие», — развела я руками, и Дубощит начал противно ворчать.       — Да, а он что? — искренне участвовал Фили, от горячего интереса прикусывая губу.       — Экспериментальный динамит не лучшая идея. Хоуи отдачей ногу оторвало и отбросило на пятьдесят ярдов. Мне больше повезло. Я её поймала.       — Забирай к берегу, Джейн, — грозно зыркнул на меня Торин.       Фили перегнулся к нам с Торином в бочку, и гном раздражённо вернул племянника обратно.       А спереди явился взору дивный пейзаж. Ноябрь увенчал берега сочным разноцветием мхов, с отвесных скал срывались по-детски щебечущие родники, играли живым серебром на хладном осеннем солнце, вольно бродячий ветер шептался средь раскидистых лап кедрачей. Под нами светилось изумрудное дно, прозрачное и чистое как слеза, я видела, как юркали мелкие рыбешки и головастые мальки, как важно проплывала мордатая, губастая щука.       Мокрые спины камней блестели в лучах, живительно пахло смолой, хвоей и истинной силой живого леса. Тяжёлая, плесневелая взвесь Лихолесья выветривалась из лёгких, заставляя воскресать и телом, и душой.       Я залюбовалась впервые за долгие годы, как распростерся над нами непоколебимо синий алтарь небес, пред которым даже эльфы всего лишь несмышленные дети. Седину облаков разрезал клин перелетных пичуг, ветер тревожил реку мелкой рябью, и сеточка золотистых бликов дрожала на воде. Сердцу моему сделалось на минуту спокойно и радостно: в родной Шотландии таких благостных красот не сыщешь.       Чахлые растеньица мегаполиса примелькались до печенок, как и вымершие коридоры лабораторий. Я наконец-то вздохнула полной грудью после бешеной погони с тех самых пор, как ниспала в шелка короля. И все бы ничего, если бы не близящаяся кончина Торина, к которой я как никто другой имела сугубую причастность, и это не делало мне никакой чести.       Не хило погорели мои панталоны, устроила разор на свои рыжие волосы, судя по фырканью Торина, новая прическа мне откровенно не шла, да и шмонило от меня как от опаленного поросёнка.       — Быстрее, у нас нет времени, — рявкнул Дубощит, и гномы заторопились, кто куда, вытаскиваясь из своих деревянных суденышек и качаясь на штиле как поплавки.       — Тротил Правый, Килиман, ты наконец-то эволюционировал, — присвистнула я, смотря как гном выволакивается из реки и ползет на берег тюленем.       — Отстань, рыжая, без тебя тошно, — замычал Кили и, приземлившись на камень, принялся затыкать прореху на ноге. Джейн, тупица, не трать его уходящие силы на пререкание с собой. И я, потянувшись из бочонка на сушу, засуетилась вокруг чернявого.       — Разорви край туники, нужна обмотка, — опустилась рядом на колени. — Мою не порвать голыми руками, это эльфийское сукно.       Гном глянул на меня с опасливым недоверием, мол, с чего бы это тебе, сорви-голова и языкатая язва Джейн, мне помогать? Да, скорее, Мория поднимется над землей. И гном демонстративно отвернулся от меня.       — Кили, знаю, я тебе не нравлюсь, нрав у меня не бархатный, но твоя рана опасно кровит, — начала было елейно я подмывать острие раздора, но по камню побежал кровавый ручеек, и мой острый язык так и выгнуло дугой. — Повернулся, живо! — гаркнула я с врачебной выдержкой. — Рот закрыл, руки убрал, задницу сжал в кулак и терпишь моё неприятное общество две минуты, — развернула я его за плечо, выхватила из рук платок и, задрав штанину, невольно прикрыла рот от кровавой картины: рану разворотило от заносов бочонка.       — Типичный мужик, — заворчала я по-хозяйски, не зная, с какой стороны прижечь, — лечиться грянет, когда половину башки оторвет и мозги на шею намотает, да не дергайся ты! — и я уловила его удивительно собранный взгляд, чистый, испытующий и неотвратимый. — Потерпи немного, Кили, знаю, тебе очень больно от моей криворукости, но…       — Джейн, все не так, — оборвал меня гном на полуслове, удержал мою перепачканную в крови руку. — Я не настроен против тебя, тс-с-с, — зашипел он от обеззараживания орочьим пойлом, — полегче, — немного помолчал, соображая, стоит ли сейчас со мной откровенничать, мы почти что наедине. — Вы с Тауриель как две капли воды, но совсем разные. Я вижу её в тебе каждую секунду, ты напоминаешь мне, как она далеко, и что она… никогда не полюбит меня. За её спиной эльфийский народ. А я всего лишь бездомный гном. Но ты… Для тебя нет ни королей, ни эльфов, никаких стен, ограничений, предрассудков. Ты вольная птица. И я… — гном крепче стиснул мою руку. Я же завороженно слушала его откровения в оба уха, забыв как моргать. — Я завидую тебе и твоей свободе. Хотел бы я, чтобы и Тауриель тоже… — он опустил чёрные ресницы, я углядела, как бешено подпрыгивает под мокрой туникой его большое гномье сердце. — Ты ходячее обличение моих уз и боль памяти. Но это не твоя вина, Джейн.       — Ты не настолько безнадежен, Кили, чтобы сердце Тауриель осталось глухим, — неожиданно для самой себя выпалила я. Его честность тронула меня за живое.       — Думаешь? — с воспылавшей надеждой вскочил Кили и тут же пискнул от рези.       — Не скачи как конь, я ещё не затянула узел, — усадила я его обратно.       — Признаюсь, наши перепалки меня веселят, — хитро улыбнулся он. Каков плут, чернявый, кудлатый плут. — Ты весёлая, Джейн. Если бы не твой спуск с горы, я бы, наверное, умер от боли в той бочке.       Я повзаимничала ответной улыбкой, которую тут же стерло жестокой реальностью.       — Кровь по краям раны почернела, Кили, — мы с гномом обменялись тревожными взглядами. Кили сглотнул. Оба мы понимали, что это не к добру и не сулит ничего хорошего. Выродки чёрные. Они не соврали. В ране моргульский яд. Мать твою, Килиман, как же так? Я сдержала подступившие слезы, признавая в нем скорого смертника. Вокруг уже сталпливались ахающие гномы.       — Джейн, ты что, — лукаво прищурил чернявый свои шоколадные глаза. — По мне плачешь?       — Нет, — больно затянула я рану, обертывая вдвое, и гном дрогнул. — От тебя псиной несёт, аж глаза режет.       — Как ты? — с сочувствием наклонился к нам Бофур, выжимая ушанку, Фили угрюмо теребил сплетенные косичками усы. — Торин, Кили серьёзно ранило. Ему бы передохнуть.       — Орки идут следом! У вас две минуты. Заканчивайте! Быстро!       Раскомандовался тут, понимаешь ли. Только из бочки вылупился, еще вода на усах не обсохла, а уже кренделей раздаёт в полновес, несносный он Торин. Гном! И этим все сказано. Вредные они, эти ваши гномы, а он вреднее всех. Понимаю, не по чину гному не быть сварливым, но Торин — просто взрывная мутация из склочной корги, бабок на скамейке у моего дома и дедов аля-за-девяносто с вечными прострелами в пояснице и обидами на президента. День не бурчал, считай — зря прожил.       — Джейн, а у меня рука ранена, перевяжешь? — кошачьими блюдцами уставился на меня Фили, и я не смогла отказать.       Писарь Ори смущённо топтался рядышком, не смея вопросить, полагается ли его выбитому пальцу хоть какая-то милость. К сожалению, я не мастак вправлять кости, только мозги.       — Оголи руку до предплечья, — сосредоточилась я, и Фили на удивление ловко для раненого избавился от туники полностью, подставил разодраный в мясо локоть. Кошмары сущие, какая рваная каша. — Раздеваться не обязательно, ты околеешь, здесь холоднее, чем в эльфийском лесу.       — Я горячее, чем кажется, — откинул гном назад русую копну волос. Я и не сомневалась, что гномов можно использовать вместо обогревателей. Пылко они во сне дышат. Фили же усиленно делал вид, что адская боль — роскошь для слабаков.       — Ты говорила, что я сильный… — издалека начал русак, стоически претерпевая, когда я облила локоть орочьим напитком бесстрашия. И демонстративно раздулся грудью. — Это правда?       Я не оторвалась от важного дела, не особо вникая в диалог.       — Конечно, рыба моя, — туго заузловала повязку, и гном пошевелил усами. — Ты просто душка, Фили.       Фили приободрился, и его упругие ямочки на щеках едва не засветились от счастья.       — Джейн, послушай… — присел гном на камень и смело взял мои руки в свои, гномьи оказались шершавыми, жёсткими и очень горячими, с большими грубыми мозолями на пальцах. Это тебе, Джейн, не колбы переливать из пустого в порожнее. Это гномы, детка. И они по-своему брутальны. — Я знаю, тебе дядя больше приглянулся, он видный гном и будущий король-под-горой, я понимаю, — посмотрел он со взволнованной хитрецой. — Но я тоже когда-нибудь стану королём… И… — я не понимала, к чему он клонит, но его домыслы о моей симпатии к Торину сбили моё перегарное дыхание. — Когда мы вернём Эребор… Ты дашь мне хоть один шанс? Всего один, Джейн. Я обещаю свою верность и защиту, умею быть заботливым и благодарным… Я никогда не предам и люблю детей.       Я зависла на полпути к тугому узлу.       — Фили, — потрепала его по русой шевелюре как дитенка, — ты очень славный гном… — улыбнулась в умилении.       — Это значит «да»? Джейн?       Но рядом грузно запричитал Бомбур, чьё многострадальное пузо приняло все тяжести цирковых трюков на суше и урчало умирающим китом.       — Вставайте, уходим! — потерял остатки терпения Торин.       Развернувшийся полевой лазарет, гномье нытье и мои сеансы психотерапии ему не особо понравились. И я не выдержала. Слушать жалостливые стоны битых и голодных стариков нечто превыше моего жестосердия, пора стать голосом страждущего народа, кто, если не я?       — Торин, так не пойдёт! — решительно выпрямилась я, непримиримо скрестив руки на груди. — Взгляни на парней, — окинула всех сочувствующе. — Бомбур чуть не лопнул от нашей убойной укатки с берегов. — Бомбур сразу же захлополтал о своей грыже или наследственной подагре, я не разбираюсь в глубоко старческих хворях, я ещё не так стара. — Фили распотрошило локоть до мяса, там кровища хлещет как из крана.       Фили моментально растворился за Бомбуром, бормоча не убедительно, что его за всю битву и не царапнуло, и вообще в мире только две неубиваемые вещи: он и мифрилл. За Кили мне даже не пришлось бить челом перед его бородатым величеством, его заткнутые кулаком вздохи разносились вдоль всей реки.       — Мы все как волчары драные! Не жравши притом сутки, смилуйтесь, ваше Величество! Нам нужен привал, хотя бы на час, Торин! — потребовала я с нажимом, грозно жестикулируя в его сторону, мало ли, я должна быть чрезвычайно внушительной. — Час погоды не сделает. Нагоним темп позже. Мы измождены и будем тащиться как стадо черепах.       — Если они не могут идти дальше, пусть остаются здесь на потеху оркам или возвращаются назад. Они знали, на что идут, — вне себя от моей наглости, проорал гном. — Я не могу жертвовать благополучием всего гномьего народа ради тройки потрепанных гномов.       Я вспылила мгновенно. Да, он был прав, цель оправдывает средства, великие жертвы во имя высшего блага и вся прочая доблестная лабуда, но подвиг не только в том, чтобы резать вражин, не взирая на выпадающие из собственной бочины кишки… Даже волки не гонят на износ старых и раненых членов стаи, держат щадящий темп.       — Я что-то не вижу за твоей спиной очереди из гномов, готовых положить жизнь за тебя и за Эребор, — выдержала я его потемневший до черноты взгляд. — Если эти «три потрепанных гнома» здесь бородами полягут, спасать весь твой гномий народ станет некому, — шагнула вперёд. — Эти трое что, не твой народ, Торин?       Торин выхватил секиру и направил на меня.       — Как ты смеешь перечить мне? Я их король, а ты просто беглая эльфийка-мятежница, которую даже родичи не жалуют! Не уйди ты с нами, уже бы болталась на висилице.       Да мне, собственно, густо класть болты, король он там, шут, пёс или сам Гэндальф Серый, без привала мы двинем кони раньше положенного, и орки действительно сыграют в салки нашими костями.       — Король для подданных. А не подданные для короля!       — Кто ты такая, Джейн, чтобы оспаривать моё решение?!       — Да прозри ты, Торин! — не уступила я. — Всего час. У тебя у самого кровь бьёт из задницы животворным источником, если ты не забыл.       Это мне ещё подфортило, что мы перегавкивались издалека. Гном сорвался ко мне как полкан, разверзая толщи вод, едва ли не воздвигая за собой стену сокрушающего цунами от заносов на поворотах, и видок у него сделался отнюдь не миролюбивый, пер этот разъяренный комок явно по мою говорливую душу, исходя электричеством от приступа ярости. Глаза налились сталью, из ноздрей на лёгком холоде валил пар. Всё. Отжила свое, люди добрые. Полягу костьми за правое дело.       Фили как волной смыло. Видимо, дядю в гневе он любил больше меня. Я оглянулась по сторонам, оставшись одним слабоумным воином в поле, косяк из дюжины гномов шустро ретировался за камни. Никакие раны не помешали.       — Торин… — мяукнула я, чувствуя, как настаёт мой судный день за все неугодные гному мои выкрутасы.       — Джейн… — разъяренным буйволом просопел Торин, неумолимо топоча ко мне.       — Торин? — попятилась я назад.       — Джейн!       — Торин! — и страх стал сильнее меня.       — Дже-е-ейн!!! — взревел Дубощит, и я уверенно дала по газам, спасая свою взмыленную шкуру от немилости гномьего короля. Чудеса чудные, я научилась бегать по воде.       — Им, кажется, нужно поговорить наедине, — отковылял подальше Кили, флегматично наблюдая, как я скачу по мхам, удирая от Торина как лесная совраска.       — Здравая мысль. После всего, что между ними было, определённо, — согласился дедушка Балин, сдвигая в кучу хомяковые брови от наших с Торином догонялок насмерть. — Ах, голубки, милые бранятся только тешатся. Где моя дивная юность, короток гномий век.       — Они не влюблены! — возмутился Фили.       — Иди сюда, Джейн! — рычал диким гризли Торин, размахивая оружием. — Или я метну в тебя секиру!       Я не сомневалась, что он не промахнется.       — Ты водишь, гном! — драпала, сверкая голыми пятками. Братья до сих пор не вернули мне сапоги, — не перенапрягайся так, кишочки развяжутся, всю кровь задом выпустишь — рыба подохнет.       Да чтоб его, мой несносный нрав и шуточки днем и ночью, во время чумы и при смерти, но я не могла его не задеть. Эти злобные полтора метра выглядели невероятно смешно, а короткие толстые ножки во всем уступали моим ногам от ушей. Гному меня ни за что не догнать! Наивно полагала я, взбираясь на скалу, когда Торин цепко ухватил меня за штанину и сволок на себя. Соскользнув, я впечатала его в воды целиком с красочным плюхом.       — Клянусь бородой, ты покойница! — мычал придавленный мною гном, бултыхась в луже, распугивая лягушек и водомерок, пока я как султанша сидела на нем верхом. А не надо было меня со скалы скидывать, я тоже не эфемерная фея и вешу как благородный гипопотам.       — Торин, выслушай! — замочила я его горячее лицо в воде.       И гном вынырнул, в шоке хватая воздух как рыба, это ни капли не сбило с него спесь. Как теперь донести до этого сгустка мокрой ярости, что я вовсе не тяну одеяло королевской власти на себя, не мучу мятеж в строю и не зарюсь на королевский насест. Нам всего лишь нужен отдых.       — Подвинься, Глоин, — заворчал Балин, пихая гнома в сторону, — мне не видно. Что там происходит? Они уже поговорили?       — Подсматривать нехорошо, — вякнул Ори, и гномы осуждающе воззрились на него, толкая друг друга и кучкуясь за камнями. Я слышала, как громко они пыхтят вразнобой. Партизаны из них никудышные, надо сказать, никакого таланта к конспирации.       — Я все пропустил! Он уже поцеловал ее? — раздвинул всех Двалин.       — Ставлю два медяка на поцелуй, — громыхгнул денежным кошелём Оин.       — Четыре медяка на мордобой, отсохни твоя борода, — поддержал ставку Глоин.       — Они не влюблены, сколько говорить! — снова возмутился Фили, оберегая перемотанный мною локоть.       — Она его утопит, надо вмешаться, сказал же, они поубивают друг друга! — пугался Бифур, в ужасе вздыхая всякий раз, когда мои шаловливые руки хватали Торина за грудки и полосками в луже.       — Балин, а где Бильбо?       — Хватит голосить, Дубощит, выслушай меня! Безответственно идти напролом с ранами навыверт. Король ты или на помойке себя нашёл, прояви милосердие. Чего такой злющий?       — Ты меня злишь, Джейн! — в ответную схватил гном меня за грудки, и мы мотыляли друг друга как грелки, вытрясая последний дух.       — Прекратите это безумие! — вмешался мистер Беггинс, когда Торин, не осторожно махнув рукой перед моим носом, случайно сорвал с меня памятный кулон, и тот полетел в воды. Я тут же перекатилась с гнома и бросилась за потерей, забыв о гномах, эльфах и о всем гиблом Средиземье, будь оно неладно.       — Мой памятный кулон, — ушла почва у меня из-под ног.       Я безуспешно просеивала руками ил, цедила мелкие камешки, но нигде, тротил разрази этого рукастого Торина, не нашлось моего кулона. Как сквозь землю провалился. Это единственная вещь, которую я оценивала превыше своей собственной жизни.       — Нет! Нет! Где же он, он упал сюда? — заскользила я по камням, теряя равновесие, ловя руками зазмеившуюся меж мокрыми валунами золотую цепочку, неумолимо уползающую вглубь.       Собственно, с потери злосчастного кулона все и покатилось в трубу, начались мои приключения с пауками, остроухими и, что самое отвратительное — с Трандуилом. Но об этом позже. Кулон как на зло сорвался в поток. И я, готовая, прыгнуть за ним и в огонь, и в воду, и в Роковую гору, навострилась туда же.       — Не глупи! — преградил мне дорогу Торин. — Там водопад высотой с Дол Гулдур и острые как лезвие камни, ты погибнешь.       —… а вы устроили здесь представление… — что-то бубнил полурослик на фоне, нравоучительно вскидывая вверх палец.       — Уйди с дороги, — оттолкнула я Торина, удивляясь собственной прорезавшейся силе.       — Я не для того спасал твою жизнь, чтобы ты с дуру утопила себя в реке ради какой-то цацки! — больно ухватил меня за руку Дубощит.       —…премного прошу простить, но ваше поведение, мисс Стоун… — ходил за нами по пятам Бильбо, невнятно мямля себе под нос.       — Не заставляй меня жалеть, что спас тебя. Это всего лишь блескучая безделица, Джейн. В Эреборе полно таких. Хватит.       —… извините, но ты, Торин, мог бы и… — не унимался Беггинс.       И эта скопившаясь вокруг суматоха, бубнеж хоббита и крепкая хватка Торина переключили во мне рычаг стопора. Я так легко утратила без вести памятный кулон! Единственную вещицу из прошлого, последнюю часть былой себя. Моё сердце облилось кислотой и покрылось корками пустыни.       — Захлопни клапан, гнома кусок, — вместо «гнома» должно было быть обидное слово пятидесяти оттенков коричневого, но я умилостивилась над ушами хоббита. — Руки прочь! — вырвалась как пациент белой палаты, когда Торин окольцевал меня в захват со спины, не позволяя сигануть вниз с водопада, впору было усмирять меня полосатой рубашкой, признаю, разошлась я, бедовая, ни на шутку.       Мой импульсный мах затылком в его горбатый нос Дубощит, наверное, запомнит на все оставшиеся двести лет, или сколько там здравствуют карлики? Что? Не надо хватать меня сзади, меня вообще не надо ни за что хватать грязными гномьими отростками Торина.       Смачно хрустуло.       И гном повалился в воду, пуская носом кровавые пузыри.       — У-у-у-у, парни, она ему вмазала! — сжал кулаки Двалин.       — Так его, подруга! — пискнул Ори, и гномы снова сердито уставились на него.       — С тебя четыре медяка, — потёр ладошки Оин, и Двалин неохотно передал ему куш.       Торин поднялся, утирая нос.       — Давай, гном, иди сюда! Ты разве не хотел меня прирезать? — и мы заходили по кругу на полусогнутых, как два неподеливших стаю вожака. — Сейчас ты у меня сходишь погулять, куда Радагаст зайцев не гонял!       —… безрассудная, бестолковая, пропащая и безответственная девчонка, тебе все трын-трава, хаханьки и пьяный угар, — пронеслось мимо меня пылкое уличение Торина стайкой крякающих вдалеке уток. Ментально мимо. — У меня нет времени на твои глупые игры, смех и неугомонное веселье. Скоро день Дурина! Смерть ходит за нами по пятам! Предки вопиют об отмщении. Всё! Уходим! Оставайся здесь, если желаешь. У меня нет времени на твои дешёвые бирюльки.       Я круто развернулась.       — Кирдык тебе, дрын бородатый, смахнемся рамсами, а? — окончательно попутала берега, и мой отчаянный кулак взмыл по направлению к его горбатому носу.       — Вы оба! — проявил характер Бильбо, повысив голос. — Упрямые ослы! Вы ругаетесь с пеной у рта уже пятнадцать минут. За это время можно было устроить привал, наловить рыбу и развести костёр. Мисс Стоун, Торин, будьте благоразумны! Мы все несомненно устали, но это не повод чистить рожи, — встал между нами Бильбо, расталкивая подальше. — Да прекратите же, что вы как дети малые, — и на слове 'дети' мой кулак спустил тормоза. Не в то время, не в том месте оказался ты, ни в чем не повинный полурослик из Шира.       Я цветисто выругалась майтотоксином, смотря как хоббит, не в тую вклинившийся меж двух огней, пожертвовал собой во имя челюсти Торина, и его мохнатые ласты вскинулись вверх от падения в воду без чувств с мощными брызгами. Мать твою! Я ушатала хуком священного полурослика! Сейчас Ауле сбросит на меня наковальню. Но Торин опередил его. И метнутая наотмашь секира свистанула над моей головой и воткнулась в дерево позади меня.       Я не повела и глазом, ко всему прочему, уже заплывающим злой кровью.       — Всё в порядке, — суетливо встал полурослик, шатаясь как хмельной, высморкался кровью в ажурный платок. — Мне совсем не больно, если что, — истерически хихикнул он. — Я сам полез, вобщем-то. Не переживайте за меня, — и пошлепал по воде широкими ногами. — Тяжёлая у Вас рука, мисс Стоун, смею сказать.       — Дешёвая бирюлька? Пропащая? — едким шёпотом выдавила я, теряя контроль над собой по-настоящему.       И никакое орочье алконитро не могло сравниться с истинной сумасшедшей Джейн, с Джейн без фильтра, полезшей из чёрного омута моего подсознания. Близилась грозовая буря. Я остро почуяла, как запекло старый вышкобленный шрам за ухом, как слепая ярость подступает к сердцу и жжёт накатами белого гнева. Я не жаловала такую себя и не хотела, чтобы Торин и парни видели Джейн такой. Аффект, приступ неуправляемой агрессии, жар, видения, нарушения сна и мозговой деятельности, лунатизм… И бэта-транкливизатор А16. Нет, нет, Джейн. Остановись. Только не сейчас. Только не здесь. Не привноси в этот мир чернуху своего собственного.       Я мерно вдыхала, борясь с ядерным коллайдером внутри себя, не позволяя ему вырваться наружу и расщепить на молекулы все на своём пути. Тише, детка, все обойдётся, сходим вниз по течению, кулон, наверняка, зацепился за сук или камешек, извинимся перед мистером Беггинсом. Всё будет хорошо. Но все никак не хотело быть хорошо. Мне нужен был мой золотой кулон, здесь и сейчас! А гном выбросил его в реку! И мне захотелось выбросить его следом. Он даже не извинился.       — Идемте, мистер Беггинс. И впредь не лезьте не в свое дело, — поторопился Торин к дереву.              — Бирюлька, да? — повторила я его гребанные, болючие слова, до крови закусывая щеку изнутри. — Да, я пропащая, — обречённо согласилась. — И этот кулон все, что от меня осталось хорошего!       И гном, шокированный моей трескучей, морозной злобой, резко обернулся ко мне. Гадал, точно ли перед ним рыжая, смешная эльфийка или кто-то иной… Кто-то, неудачно разбуженный из затхлой берлоги по ранней весне.       — Кулон дороже моей жизни, — покачнулась я как одержимая, сжимая кулаки. — Что ты знаешь о тех, кто потерял в этой жизни все, Торин?! — прокатился мой отчаянный крик души и повис свинцом в журчащей тишине. Двенадцать гномов повыглядывали из-за камней. — Ты… Всего лишь… Гном.       Торин переменился в лице. Мои ранящие слова пронзили его. Я прошла мимо, зацепив его плечом, с титаническим усилием сдерживаясь, дабы не вгрызться ему в немытую шею.       — Всё знаю, — кинул мне гном вдогонку. — Я знаю об этом все, Джейн, — надломился, задребезжал его властный голос, из которого, кажется, утекла вся сталь и осталась единственно боль.       И я остановилась, впитывая эту боль спиной. Почти охолонула, поминая урывки их разговоров с Балином о былом величии Эребора. Торин Дубощит, возможно, тоже потерял в этой жизни все. Торин Дубощит… Понимает меня. Я уже хотела извиниться за вспышку бессильного гнева, разравнять этот никчёмный спор, но гном беспощадно добил меня последней, режущей как ланцет, фразой:       — Такая как ты могла потерять все только из-за своей глупости, — буднично выплюнул Торин и как ни в чем не бывало вырвал секиру из ствола.       По мне как электродами прособачило. Последний укор выбил меня из колеи окончательно. И мои алабаи-церберы сорвались с цепей. Я чувствовала, как наливаются жилы на лбу, сохнет в горле, а на губах собирается липкая слюна, как мир плывёт штрихами кострищ, и шипящая тьма заволакивает глаза.       — Что-то не так, — забеспокоился Балин, когда я встрепенулась и как бескостная кукла понеслась на Торина с пустыми, зомбическими глазами, — скорее, разнимите их!       — Durnathuluk gush nazarad, ghazat, — зашипела я как опаленный светом вампир. И привкус горечи ударил по языку. Не могу вспомнить, что это за наречие, но я точно знаю его.       — Остановитесь, мисс Стоун!       Мой ненасытившийся крахом полурослика кулак воплотился в боевой жест, вписался в дерево рядом с виском Торина, вошёл в кору до самого запястья. Я никогда ранее не складывала так руку для поражающего удара. Я вообще кроме хука с левой, по наследству перешедшему от батяя, ничего не смыслю в рукопашке. Не понимаю, какое благословение свыше вселило в меня такую не человеческую, не эльфийскую силищу. И если бы не Бильбо, заохавший окрест меня, удар пришелся бы на сердце Торина прямиком по солнечному сплетению. Не знаю, проворачивала ли я такое безумие ранее, оно напоминало изощренную технику мгновенной расправы. Мои руки вспомнили её на уровне мышечной памяти. Мои руки — защитили меня от старой боли.       Я сгорбилась над гномом, шумно задыхаясь прямо ему в ухо, коснулась пересохшими губами его виска, и Торин не посмел пошевелиться. Не ожидал от эльфийки такого рвущего древесину замаха. Я взглянула ему в широко раскрытые, небесные глаза и ужаснулась своему одичалому отражению. Я видела в них призрак бледного Азога, не себя. О, Юлеас Вильбранд, дорогой, Джейн снова рехнулась. Я отпрянула от гнома как кипятком облитая.       Невыносимо.       Он видел меня такой. И он… Испугался. Я с силой вырвала кулак, стряхивая вбившиеся под кожу занозы и щепки, когда Торин шёпотом бросил мне:       — Кто ты такая, Джейн?       Я не ответила. Я не знала. И не хотела сейчас знать. Одно лишь могу сказать: в отличии от меня, Дубощит промахнулся секирой нарочно. В голове начинало гудеть. Приступ агрессии отступал, сменяясь мигренью. И я уже ненавидела себя за это. Под клич Торина: «привал на час и не секунды дольше», я удалилась в гущу леса размышлять над своим поведением, клясть Торина и сравнять, наконец, свой раскаленный разум с пеплом, засучив себе по самые гланды дозу бэта-транкливизатора А16. Всегда ношу её с собой в потайном кармашке труханов на такие вот форс-мажорные случаи.