13. Под ладонями старого Балина

      — Шонни, детка, мама прошляпила единственную вещь, которую подарил мне твой отец. Я у тебя совсем бестолковая, — я глубоко вздохнула, толкая ком к горлу.       Бильбо, выдающийся шнобель которого и так раздуло от инцидента, прости меня Беггинс, даже не затаил кровную обиду, в отличии от несносного Торина, что кружил как голодный зверь, ища кого поглотить, щедро раздавал цеу и поглядывал в мою сторону так, будто вместо Смауга гору обнесла я.       — Не ты ли умоляла о привале? — попытался Торин на свою беду ввязать меня в кипящую вокруг деятельность. — Не сиди без дела, собери хворост, раз уж решила прятаться в лесу. Джейн, ты меня слышишь, да?       — Борода! — огрызнулась я, спешно ныкая ампулу транкливизатора обратно за пазуху. Мой зоркий глаз уже выслеживал камешек потяжелее с целью отогнать неприятного собеседника восвояси. В лесу только одно бревно, и оно принадлежит мне.       — Что ты там прячешь, оружие? — посмел гном сунуть ко мне свой любопытный нос.       — Не говори мне, что делать, и я не скажу, куда тебе идти, — с отторжением бросила ему. — Мне что росчертить солью защитный круг, чтобы ты, Дубощит, ко мне не цеплялся? У-у-у, нечисть бородатая, чур меня, — я твёрдо обозначила границу личного пространства вздернутым средним пальцем. Нет, гном, возвращайся в шахту, из которой вылез, Джейн тебе не прогнуть.       Да и могу я остаться одна хоть на пару минут. После А16 у меня ноги отнимутся на полчаса, мне нужно успеть до конца привала. И Торин, наконец-то оставил меня в покое, снова ссылая далече в края необжитые, где не ступала нога Дурина.       Бильбо уже разжился костром, умело маневрируя технологиями каменного века — трение палки о палку творит немыслимые чудеса. Фили и Кили, Ори и Дори пришпиливали мелководную рыбешку в ручье, и на радость моего желудка, на берегу уже билось как минимум с десяток.       Звездоголовый Нори-дудочник в поте лица нанизывал увертливых карасиков на толстые прутья, повёл плечами, когда Килиман с гордостью шлепнул перед ним рябую, пучеглазую щуку со злобными брылями, так удивительно схожую с Дубощитом, откуси она ему кусок страдающей задницы, да вечность ему не сидеть.       — Моя покойная прапра Тук, знаете ли, — распинался Бильбо, — слыла лучшей рыбницей во всем Бэг Энде, чего только стоили её расстегаи с тунцом и шалфеем, это наш фамильный рецепт, передаётся из поколения в поколение.       Двалин сурово созерцал огонь, пыхтя крученной трубкой как паровоз. Понятия не имею, чем он её заправил. Из кисета пахло можжевеловыми шишками.       — Не лей мне в уши, Оин, — выдохнул он, увивая себя и Оина жирными кольцами смога, — Мой клан издавна вырезает варгов, ещё мой дед снял шкуру ровно с одиннадцати. Я его превзошёл, ровно двенадцать. А это, — дёрнул он слежалой лапой на ремне, — победный трофей, варочья нога, задняя! Сам оторвал!       Да ты могешь, Двалин, просто забойная машина, безжалостный мясник, гроза врагов, мой герой. Уважаю и хочу быть похожей на тебя, когда вырасту.       — Раскурим на двоих, а? — выдохнул он в мою сторону призрачное кольцо, и то нимбом повисло над моей макушкой.       — Влегкую, gangsta veterano Двалин, — приземлилась я рядышком на землю и без церемоний переняла трубку. Мне нужно запрокинуть ампулу, но это впервые, когда Двалин пожелал о чем-то со мной поговорить. Я не могу отказать.       Горло сразу же обожгло терпкими парами. Не вкусно, как горелая елка. Я невозмутимо проглотила распирающий гортань кашель, фокусируя глаза в кучку, перед мафиозо Двалином надо держать лицо кирпичом. Я и так опозорилась на всю гномью ораву с этим гребанным ядом. Но, крестный отец, я ни о чем не жалею.       — Приглянулся он тебе, да? — подмигнул мне Двалин.       — Че? — разом задохнулась я, буксуя дымом как старый москвич. Да, вы помните, что у меня русские корни.       — Характер у него скверный, но он не предаст. И предательства не простит. Запомни это, Джейн. И он не ест капусту. Пучит от неё безбожно, белок так и разрывает в радиусе ярда. И он не пьёт малиновый кисель.       — Проясним ситуацию, большой брат, — снова затянулась я трубкой, изображая вумен-мафиози, и закинула ногу на ногу. — Торин последний гном, на которого я посмотрю. И даже если он останется единственным существом с Y-хромосомой на всей Арде, я лучше съем свои носки, чем поддамся такой антихимии.       — Вот и я о том же, — вздулась жила на его татуированном лбу. Похоже, я курю трубку, но делаю это без уважения. — Приглянулся он тебе.       Я не проследила логической взаимосвязи. Впрочем, и не ждала прямой логики и понимания поведенческих мотивов от средневекового гнома с татухами. Но на всякий пожарный тактично извинилась, чего доброго, ещё задавит залежами тестостерона, с Двалином шутки плохи.       — И раз уж ты проявила такую варварскую инициативу, — скрестил он руки на груди, и те располосовало венами, — пришло время поведать тебе традиции гномов.       Я снова поперхнулась дымом, который лез как не в меня и выкатывался через нос.       — Традиционно у гномов ответ на первый поцелуй следует всегда. Это проявление уважения к чувствам признающегося. Второй — только если чувства взаимны.       Я остро ощутила себя подростком, которому батяй пытается растолковать тонкости взрослых взаимоотношений. Надеюсь, он не возьмётся втирать мне физиологические особенности мужчин своей расы, я лучше оглохну. Но перебивать авторитетного, перекаченного деда с кастетами — чревато увечьями. И я молча всасывала поток сомнительных данных, краснея как школьница.       — Торин воспитан в строгих нравах. Тяжесть государева креста не оставила ему времени обзавестись верной подругой. Он несведущ в вопросах любви и не умеет общаться с женщинами. Он даже ни разу не целовался, а потому… — гном вдруг побледнел, воровато глянув на Торина.       Какие познания, Двалин. Понятия не имею, из каких чрезвычайных соображений гном счёл своим священным долгом поведать мне срывы кишечника Торина Дубощита и фиаско его личной жизни. Я даже оглянулась, уверяясь, точно ли Двалин говорит со мной.       — Я тебе ничего не говорил, скажешь кому и кхрррр, — провел он ногтем себе под горлом, намекая на моё, отряхнул пепел с груди. — Меня здесь вообще не было, лады? Это все Балин, — вернул себе трубку, понимая, что взболтнул лишку.       Я чистосердечно заверила, что я — могила, уже взвешивая, а не раздраконить ли мне Торина внезапно свалившимся на меня компроматом, разбалаболив сокровенные тайны его племянникам. Месть это блюдо, которое подают со смехом. И я коварно потерла лапки.       — Что ты ей все секреты выдал, Балин, кто тебя за язык тянул, старый ты сквалыга, треплешься как помело! — и Двалин, спешно покинул меня, громко клевеча на Балина, дабы снять с себя подозрения.       Крамольные домыслы гнома расшатали мою хрупкую стрессоустойчивость. Чего доброго, ещё поженит живьём здесь и сейчас, бросив нас с Торином в мясорубку семейного быта. Дудки, оттуда живыми не возвращаются.       Бомбур больше не разорялся о своей подагре, ходил под-над ручьём и облизывался над уловом пожирнее как ленивый кот. Две штуки сожрал всыромятку вместе с чешуей с позволения Фили.       Бифур изъяснялся языком жестов, или его хватили судороги от холода, я не знаю, но топор в его голове, видимо, располовинил связь между полушариями, и Бифур периодически пялил в одну точку и млеал нечто нечленораздельное, обстоятельно доказывая белке, что желуди леса — достояние гномьего народа. Примерно как я после орочьей недопьянки.       Дедушка Балин неугомонно обивал пятки Торину, настойчиво о чем-то увещевая и увещевая, приставал и приставал к Дубощиту с нравоучениями, пока тот не хлопнул дверью в сердцах и не вскрикнул: «Торин Дубощит не станет извиняться перед какой-то ненормальной эльфийкой!». О, милый старый Балин, не знаю чем заслужила твоё сердоболие.       Остальные гномы хлопотали о рыбе по ту сторону реки, галдя и перекрикивая друг друга похуже склочных татар на базаре. Двое стояли на стреме во всеоружии на случай, если орки заявятся на огонёк без приглашения.       Я снова вынула ампулу с дозой, остерегалась, что приступ хватит меня внезапно и со властью. По обыкновению так и бывало. После первой и второй, как говорится. И со второй волной справиться мне будет несопоставимо сложнее. Не дай Тротил, рядом окажется несчастный Торин или иное двуногое существо сугубо раздражающего свойства. Целостность и невредимость его кожного покрова я не гарантирую.       Я уже поднесла ампулу ко рту, как вдруг…       — Джейн, — мягко раздалось сзади, я чуть не обронила ее в кусты. — Позволишь присесть рядом? На твоём роскошном бревне хватит места двоим.       — Чем обязана, дедушка Балин? — старичок-домовичок пригорюнился, белая борода напушилась, посерела, сбоку торчал водоросль.       — Как ты, дорогуша? — глаза смотрели с мягким блеском, отеческим прищуром. И в его скрипучем старческом голосе не обнаружилось фальши. Сухая пятерня с толстыми как сосиски пальцами ласково поголубила меня по голове, на душе потеплело. Отец тоже так делал.       — Жива, не откинулась, Балин, тебе не стоит волноваться ещё и за меня, побереги сердце.       — Торин не всегда был таким, прости его, Джейн, — начал он с нескрываемой скорбью, по новой переживая какую-то потерю, — ему пришлось очерстветь, стать гранитным, чтобы выжить, чтобы мы все… выжили. Позволишь рассказать?       — Не возражаю, — навострила я уши. Гном пристроился рядом со мной.       — Когда Смауг захватил Одинокую гору, король Трор, дед Торина, осмелился отвоевать назад Морию, — гном тяжело вздохнул, пропуская слова лезвием чрез себя самого. — Но враги опередили нас. Легионы орков посягнули на наш дом, и вёл их самый жестокий из всей их расы — Азог Осквернитель.       К желудку моему ухнул липкий холодок, и потроха зажили своей собственной жизнью. Азог Осквернитель. Одно лишь его имя вызвало приступ тошноты, клаустрофобии и ранее не веданного мне пылкого желания затолкать ему в горло его собственное сердце.       — Расскажи мне о нем, Балин. Всё, что знаешь, прошу, — лихорадочно вцепилась я гному в колено.       — О Троре? — воодушевился старик, пускаясь в урок гномьей истории. — О, Трор был великим королём, и он…       — Нет! — оборвала я. — Об Азоге, — сверкнули холодом мои глаза. — Об этой громадной бледной твари.       Балин мой больной интерес к орку оценил трагически.       — Эта гигантская тварь явилась с горы Гундабад. Он безжалостен, жесток сердцем, жаден до крови, до славы и коварен умом. Он не обычный орк и служит страшным силам.       Гундабад.       Что за сакральное место и перекрёсток всех путей, в котором Азог Осквернитель набил мне скорую стрелу.       — Азог поклялся истребить потомков Дурина. И первым делом, — повисли крупные слезы на его ресницах, — обезглавил Трора в битве за Азанулбизар, бросил отсеченную голову к ногам Торина. Траин, его отец, с горя тронулся умом.       Я неумело положила руку ему на плечо. Балин, раскрывал мне тайны отряда, иссекая себя по живому. Гном высморкался в платок как простуженный мамонт. — Траин пропал. В плену он или в могиле, Эру лишь знает. Мы лишились предводителя. А Торин — отца и деда. Поражение и смерть нависли над нами. И вот тогда Торин проявил себя, — с благодарностью уловил он Дубощита взглядом, — бросил вызов бледному орку, бился в одиночку, защищаясь дубовой ветвью как щитом. И отрубил Азогу левую руку.       Я устыдилась. Дубощит это не про твёрдый лоб, какое разочарование и крах моих домыслов. Мы с Балином почивали вдвоём на бревне под сенью леса, хвойные лапы изредка вздрагивали, роняя шишки. Наш крохотный, уютный пятачок скрывал нас от голых скал у реки, незванных ушей и гномьей суматохи вокруг.       — Азог Осквернитель понял в тот день, что потомков Дурина ему так просто не сломить. Торин сплотил нас. А ты знаешь непонаслышке, как трудно достучаться до гномов. Мы сгребли силы и отбросили орков назад. Враг пал, но ни пиршества, ни торжеств в ту ночь не свершилось, — его щеки осунулись, ужас задрожал на лице, губы зашевелились, считая погибших, перебирая их имена, Балин устал сушить слезы платком, и они просто лились вдосталь. Смотреть на плачущего старика стало невыносимо, и я, отбросив всякую субординацию, обняла его на грани удушья, пожалуйста, дедушка Балин, ты уже выплакал все глаза.       — Погибших не успевали ни хоронить, ни оплакивать, сплошь горы мёртвых, родных лиц и братская могила. Всякая мать знает, что страшна война, Джейн. Немногие из нас выжили. И тогда я подумал: «Вот тот, за кем я последую. Кого я готов назвать своим королём». Торин, сын Траина.       — Проклятые орки, проклятый дракон, проклятый Азог, — сжала я кулаки до месяцев на ладонях. — А с королем Трандуилом вы тоже враги?       — Он не враг, но и не друг. Трандуил не помог нам, хоть и мог. Не рискнул благополучием своего народа. Мы не просили войско и жертв. Лишь хлеба и крова. Но эльфы не пришли на подмогу ни тогда, ни после. Обездоленные гномы Эребора скитались по миру. Некогда великий народ угнетался. Торин тогда не чурался никакой работы, трудился в людских селения до кровавого пота, но он всегда помнил дымящуюся гору под луной и огонь, бушующий с небом наравне.       Я вперилась глазами в широкую спину Торина, будто снова познакомившись с ним. Тот бурно раздавал тумаков своим повздорившим племянникам. Воочию представила, сколько тягот скитания, безнадежия, ответа за жизни родичей, своего и чужого горя легло на его тогда ещё юные плечи. И плечи эти, наверное, не раз надломились до крови. А ведь он даже не присел за время привала. Сам ловил рыбу, помогал нанизывать, подсобил Бильбо, раздувая костёр, перевязал Балину плечо, пока я куковала на бревне, покуривая трубку. Стыдно. Гном батрачил, не покладая рук.       — Он видел пылающие небеса, тела чад и матерей, сожжённые дотла. Он ничего не забыл, и он не простил, Джейн. Ни Азога, ни Смауга. Ни себя.       — Трандуил, видимо, тот ещё тысячелетний сухофрукт. Совсем подзасох мозгишками. Моя хата с краю, я не наливаю. Бледнорожий он упырь.       — Ты тоже не угодила Трандуилу, раз он разыскивает тебя. И все-таки откуда ты, Джейн, и как проникла, минуя стражу, в покои короля?       — Если я снова скажу тебе, что упала на него с потолка прямиком из своей собственной постели, ты ведь не поверишь? Не думаю, что Эдинбург и Шотландия тебе что-то говорят обо мне, Балин. На ваших картах они не значатся. И это тоже вопрос без ответа.       Мы немного помолчали, Балин ковырял веточкой палую листву, из-под неё засеменили многоногие букашки.       — Торин выкинул важную для тебя вещь, так?       — Важнее меня самой, — сбросила я с ноги обнаглевшего бурого муравья.       — Расскажи мне, дорогая, что у тебя на душе? Почему эта вещица так дорога тебе?       — Это мой последний маяк, моя вифлеемская звезда, мой маленький Эребор, Балин.       Я вымученно улыбнулась, и моё лицемерие и потуги храбриться разбились о тёплую искренность Балина. Я не обнаружила в его печальных глазах и тени осуждения, гном вдумчиво слушал меня, вникал в каждое слово, как могут лишь видавшее жизнь старики. И я охотно открылась ему.       — Восемь лет назад я очнулась в луже собственной крови на трассе 12-6 Эдинбурга близ замка Стирлинг. Первое, что увидела - мой беременный живот. Я обнимала его, защищая от чего-то, помнила — меня зовут Джейн, и я жду ребёнка. Мне несказанно повезло, что рядом проносящаяся машина не размазала мои внутренности по двойной сплошной. Меня подобрал один старик. Рональд. Представился моим крестным отцом. И я не считаю это простым совпадением. Ни документов, ни дома, ни родни, ни памяти, ни здоровья, ни денег и на сносях. У меня не было ничего. Огромный мир, в котором я осталась одна. Я и мой чудом выживший Шонни. У меня не было другого выхода, кроме как целиком ввериться Рональду. Но я не выбила из него и словечка разъяснений. Он — крестный отец, это все. Единственный, кому какими-то судьбами было дело до меня и моего ребенка.       Я замолчала, провожая ползущие в голубизне облака. Тогда стелилась ночь с полной луной и мириадами звёзд, белому свету которых плевать, светить ли на злых или добрых, мёртвых или живых, пресыщенных или страждущих. И я возненавидела их в тот час.       — Я ни раскопала о себе ничего. Ни одной буквы. Словно меня никогда и не существовало. Ни родословной, ни свидетельства о рождении. Дыра и пустота. Единственное, что осталось в память — кулон на шее. Кругляшик на золотой цепочке. Вызов прошлому. Ответ на жизненно важный вопрос. Кто я, откуда я и куда иду. И надпись на нем: отдай его нашему сыну на совершеннолетие.       Дальше я вещала с трудом. Слова корябали горло как наждак, слезы исповеди просились наружу, и руки холодели от пережитого.       — Когда Шону стукнуло пять, я заболела, — я словно вынесла себе смертный приговор без обжалования, — видения, голоса, кошмары, панические атаки, неконтролируемая агрессия, — едва ли удержалась, чтобы не разрыдаться как прорвавшаяся дамба, стыд, чувство невосполнимой утраты, потерянность разом толкнулись в душу и растерзали её.       — Вскоре Шоном заинтересовался один богатый и безнадёжно бездетный ублюдок. И даже Рональд со своими связями не мог ему помешать. Джордан Мак Хауэр подкупил судью, дело было инициировано им и проплачено до последней бумажки, я признана психически невменяемой. Опасной для общества и для Шона. Меня отправили на лечение, сына забрала опека. Позже — опекуном заделался Джордан.       Как просто в моем мире имущему деньги и власть человеку отнять сына у больной матери. С тех самых пор не было ни дня, чтобы сердце моё не обливалось кровью и презрением к себе.       — Мы с Рональдом добились обжалования. Но поскольку моё лечение ещё не окончено, сына я забрать не могу. Лишь вижусь с ним по выходным по решению суда. И Джордан, конечно, неустанно внушает ему, какое я чудовище. Уверена, если раскопаю свое прошлое, то эти видения… это… сумасшествие прекратится, исчезнет как тьма на заре. И Шон снова будет со мной. Я должна была отдать кулон сыну на совершеннолетие. А я… Потеряла его.       — Может, ты найдёшь ответы здесь, Джейн. Случайности не случайны, ведь так? — стиснул Балин мою похолодевшую руку. — Иди сюда, дочка, — похлопал себя по коленям, и я разрыдалась, как на похоронах, сломленная и прирученная его чуткой кротостью, с беспомощными всхлипами упала мёртвой птицей дедушке Балину на колено и проревела то до дыр. Я так давно не роняла и слезинки. Будь оно неладно, ваше гиблое Средиземье, что уже дважды вывернуло меня наизнанку.       — Поплачь, девочка моя, поплачь, — гладил старый гном меня по голове.       — Балин, у меня ничего нет. Ни прошлого, ни сына, ни ясного разума, а теперь я потеряла ещё и кулон. Я не существую. Я сплю. Торин прав насчёт меня: я пропащая, местная сумасшедшая! Может, и весь этот мир лишь горячечная агония моего разума.       Я вздрогнула, заслышав, как хрустнула позади ветка, и тяжёлая поступь унесла подслушивающего прочь. Как же я отчаянно зауповала, что это не гребанный Дубощит. Ещё не хватало разреветься перед этим непроходимым комком гордости и предубеждений.       — Торин не так бессердечен, как кажется, не так суров, как тебе видится, — Балин словно прочёл мои мысли. — Если ты узнаешь его поближе, то полюбишь. Он честолюбив, но добр сердцем и так же горяч им как ты. Ты вернёшь свой маленький Эребор, Джейн, а с ним и себя. Но умоляю тебя сердечно, — небывало посерьезнел гном, серея лицом, утер мои горькие слезы, — к Азогу Осквернителю не суйся, найдёшь верную, бесславную смерть. Или нечто… Хуже смерти. Зачем ты так рьяно пытала меня об Азоге, дитя?       — Как бы чудовищно это не звучало, Балин, но Азог знает меня, а я знаю Азога. Вот только наше знакомство не отложилось в моей памяти. И я хочу его освежить. И если Азогу известны ответы на мои вопросы, я за ними приду. С мечом или без него.       — Силы Небесные, Джейн, даже не думай! В мире довольно мудрецов на твои вопрошания. Идём с нами к Гэндальфу, дорогая. Он поможет, я уверен.       Это я и планировала, пока не вмешался Азог. Я, наконец-то, прорыдалась, и Балин предложил мне насквозь просморканный платок.       — Спасибо, не утруждайся, — вежливо отказалась я.       — Эй, Балин, подсоби-ка, — аукнул Двалин, пробуя на вкус подкоптившуюся на огне щуку. — Не сырая, а?       — Горячее сырым не бывает, друг, — помахал тот гному, — идём, утри слезы, милая, впору тебе подкрепиться. И, Джейн, — встали мы с бревна, от аромата печеной рыбы уже сводило скулы. — Торин… Он сказал это в гневе. Он не считает тебя сумасшедшей или пропащей, поверь мне на слово. Я знаю его очень давно. Он мне как сын.       И все собрались вокруг пляшущего костра за общую рыбную трапезу.