ЧАСТЬ 3. — 1. Бамболео, великий король

Четверть часа до падения Джейн на стол.

Старый тронный зал

в северном крыле Мирквуда.

      Небо разбушевалось.       Вопреки удушливому смогу вечером над Лихолесьем разразилась гроза. С севера налетел злой ветер и царапался во все оконные щели. На гордый дворец Трандуила надвигалась угрюмая, брюхатая туча, кроя и без того неприветливый лес вуалью кривых, ползучих теней. Обугленные остовы стволов торчали в серебристой золе, как чёрные изломанные кости. Не лес теперь, нет — скелет страждущего существа.       Окраины совсем облысели. Черное кружево сгоревшего сухостоя обрамляло владения короля. Лишь снежные хлопья Нимфедиль сглаживали чудовищного размаха разор — до боли обнажённое, уничтоженное кострищами тело леса. Путаясь между коряг, стелился белесый, хмурый дымок, будто души деревьев не желали покидать свое усыпальное пепелище. Где-то ещё лениво тлело под снегами и мхом. Роковая опухоль Лихолесья была грубо вырезана, выжжена, вырвана с мясом вместе с паучьей заразой. И имя этому лансету — Джейн Стоун.       В северном крыле дворца царили холод и мрак. Здесь почти не топили, ибо король являлся в заброшенный зал редко и не без повода. Живой купол древесных лиан свился в луковицу, которая теперь и служила убежищем в скале и в душе владыки. Старый трон, на котором правил король не будучи вдовцом, уже не вызывал у него острого чувства собственничества. Стал неудобным и чужим. Рядом, в пыли, прятался трон поменьше — престол его благоверной супруги, королевы Эллериан. Совсем скромный, сдержанной и органичной выделки. Без излишеств. Но ныне безликий. Пустой. И ничейный.       Два столетия минуло с тех пор, как королева…ушла.       Когда же именно Трандуил возвел свой собственный, единоличный трон с пафосным, кричащим о непререкаемой власти украшением? Рогами его ездового лося, меараса своего вида, царя зверей в его заповедном лесу. За полторы тысячи лет их скопилось достаточно, чтобы ложе правления являло символ мужества, возрождения, бессмертия и связи с Эа. Трон сильного государя, вознесеный над всем и вся, а потому — одинокий, как риф посреди океана.       Эльф ещё помнил те времена, когда решения принимал не в одиночку, когда её горячая длань твёрдо лежала поверх холодной его. А эти два супружеских кресла не были пристанищем утраты и вечной памяти.       Камин сыто потрескивал поленьями. Владыки Леголас и Трандуил сидели по разные стороны круглого стола. Достаточно близко, чтобы слышать друг друга, но бесконечно далеко, чтобы назвать ужин семейным и тёплым.       Трандуил покачал бокал с вином, и алые блики заиграли по хрусталю.       — Скажи мне, Леголас, — произнёс король тихо, но веско. — Сколько древних деревьев моего леса пало в огне по милости этой чужачки? — он перевёл ледяной взгляд с бокала на неподвижно сидящего сына.       Леголас вытер копоть со щеки. Камзол до сих пор разил едкой гарью. На сапоге запеклась черная орочья кровь. Ещё не успел предаться воде, как король велел явиться на трапезу и доклад, дав лишь час передышки. Разговор не терпел отлагательств.       — По подсчётам Тауриэль, — уверенно выдержал принц пронизывающий взор отца, — полностью выгорели северная и восточная границы леса, около тысячи деревьев.       Тени узорами метались по стенам. Огни выхватывали картины славного, ныне разоренного Дориата — родины Орофера, отца Трандуила. "Огненное солнце" над камином — потрепанное знамя той самой армии, которую Орофер повёл на верную смерть против Саурона. Погиб сам и забрал в чертоги Мандоса больше половины своего войска. Мёртвое тело отца Трандуил привёз укутанным в это знамя как в погребальную плащаницу. Как дань последнего почтения и скорби.       Неразумный, но такой охочий до правды и лютый против морготовской лжи, пламенный духом Орофер, был погребен в кургане под низкие поклоны диких сильванов, которых смог покорить не кровью и мечом, а силой крепкого духа и невероятной харизмой лидера.       — Пауки, — сухо осведомился Трандуил, словно говорил не с сыном, а с послом из Лориена. — Сколько нашло свою смерть в жерле пожарищ?       — Две сотни, отец, — продолжил Леголас также учтиво. — Пламя перекинулось вглубь, дошло до массивных гнездовий. Уничтожено, как минимум, три. Нимфедиль остановила огонь и…       — Дубы-стражи, — резко перебил Трандуил, слово не по существу его раздражало. Очертил краешек бокала мизинцем, проводя границу между собой и сыном, — те, что росли у восточной тропы. Они уцелели? — не отвёл глаз, и Леголас почувствовал, как сжалось внутри не от голода.       — Сгорели все до единого, — укусил он персик, пытаясь отвлечься под острым вниманием отца.       Трандуил рывком встал, вышел из-за стола и направился к камину. Танец огненных бликов сразу же оживил его безучастное, вытянутое лицо. Только глаза по-прежднему оставались холодными.       — Потери среди эльфов? — приблизил он руку к огню ровно настолько, чтобы боль терпелась на грани. Освежил в памяти, каково это, гореть в алчном полыме заживо. Тронул щеку, сокрытую магией от уродливых шрамов. После пожара он мог смотреться в свой лес, как в зеркало. Лики обоих стянуло метками пламени.       “Урод".       Трандуила передернуло. Он помнил, с каким отвращением, будучи на коленях пред ним, смотрела на него чужачка в ту ночь.       — В погоне за гномами под орками погибло пятнадцать душ, — сжал кулаки Леголас, целиком и полностью приписывая эти смерти себе, считая себя выжившим, а значит — виновным. — Семьям уже доложили. В пожаре никто не погиб. Повреждено старое хранилище с травами и врата в курганы. Много пауков забилось в спячку вглубь чащоб. Мы можем отыскать норы и добить их. Они ослаблены.       — Достаточно, — жестом руки прекратил доклад аран нин.       Пятнадцать жертв только лишь потому, что он, Владыка Мирквуда, приказал гнаться за нищими наугрим. И все ради чего? Ради Ласгаленов? Или ради той, кому они принадлежат? Ради той, кто при жизни не любила никакие драгоценности? Не так же ли гнала гордая слепота сыновей Феанора в ямы глубокой погибели ради горсти самоцветов?       — Эти вековые дубы посадила Эллериан, — скупо бросил король, — подумать только, что какая-то недоорчиха смогла… — посетовал больше себе, чем к сыну. — Ущерб от взрывов в подземельях?       — Мост между кладовыми и гротами разрушен до основания, пробито до дна четыре яруса темниц, девять гротов полностью непригодны, разрушен винопогреб. Сильмэ жаловалась на перебои с подачей грунтовой воды. Есть повреждения в подземных источниках, в центральной части дворца перекрыло потоки обвалами, — Леголас плеснул себе вина, но пить не торопился, покачивал бокал в руке.       — Раненые взрывами. Сколько? Кто?       — Шестеро. Галион, Элрос, Элладир, Эглэрион и Нарнэль, Тауриэль задело осколком, но она уже оправилась, — от этого имени сердце его подпрыгнуло. Какая-то подельница гномов смогла ранить неуловимую фурию Тауриэль, у которой и он не всегда выигрывал в честном бою. Не просто подельница, он видел, видел своими глазами, как эта сумасшедшая женщина из сомнительных соображений укусила короля гномов за зад.       Трандуил с пренебрежением выплеснул в огонь остатки вина, уже нагревшиеся в бокале от тепла его руки. Вино должно быть холодным, как его разум и сердце.       — У чужачки было с собой что-то горючее, — констатировал он факт, чувствуя промах. — Где она это прятала? Почему не обыскали как следует? Такое гремучее, грубое оружие используют только орки или волшебники. Мы должны допросить её по всей строгости. Никакой жалости. Завтра же, на рассвете. Любые методы добычи информации. Ты поможешь мне. Это приказ.       — Адар, — горячо возразил Леголас. — Мы не прольем в нашем доме эльфийской крови. Ты же видел, она эльдар.       Трандуил усмехнулся.       — Это не значит, что она на нашей стороне. За всю историю Арды эльфы не единожды проливали кровь друг друга, Леголас, — помянул невесело сыновей Феанора и разгром родного Дориата ради одного единственного сильмарилла. — Я не желаю ей смерти, — посерьёзнел Трандуил, — я защищаю свое. Ты поймёшь, когда займешь место на троне, и тяжелая корона правителя ляжет на твоё чело.       — Я никогда не убью себе подобного, — Леголас встал, поравнялся с ним, приняв точно такую же отстраненную, но приемственную позу, сложив руки за спиной. Как же в этот миг они были похожи. Оба несгибаемые и упрямые, каждый в своём.       «Он будет хорошим королём, когда мои силы угаснут», — подумал Трандуил, с толикой гордости поглядывая на сына. Пропасть между принцем и королём внезапно сократилась до одного понимающего кивка.       — Война не спросит, — наполнил бокал аран, сразу же отхлебнул половину. — Этим дубам сегодня бы исполнилось 1505 лет. Эллериан посадила их сразу же после твоего рождения.       Леголас оглядел строгий профиль отца. С самого детства принца тот не обрёл и морщинки. Лишь сейчас от имени матери неподъемная печаль сузила плечи.       — Ты пьёшь больше обычного, — обеспокоился он.       Трандуил не отрицал.       Три полных бутылки вина он испил после того, как эта разнузданная, рыжая женщина так грубо овладела его губами, которые принадлежали только покойной жене. Никому, ни до, ни после неё. За такое следовало бы казнить. Трижды.       — Le nîr i nîr enni, adar, — положил сын руку отцу на плечо, что случалось нечасто.       — Ú-lothad anann, Леголас, — согласился Трандуил, приподнял бокал, допивая вино так, чтобы сокрыть лицо.       Повисла вынужденная тишина, в которой что-то сгущалось, готовое прорваться наружу. Король громко протолкнул объемный глоток, и горло приятно обожгло виноградным послевкусием.       — Это не мой кулон, — признал Трандуил неправоту с титаническим усилием, с его плеч рухнули горы и оковы самоуверенности.       Новость обрушилась на Леголаса тяжёлым камнем. Кулон не его! Как? Кражи реликвии не было? Неужто зазря преследовали чужачку и поплатились эльфийскими жизнями? Он резко одернул руку с отцовского плеча, когда в глазах отца загорелась странная надежда, похожая на лихорадочный блеск.       — Что ты сказал? — переспросил Леголас. Трандуил мрачно подосадовал, что ему приходиться повторять.       — Мой кулон остался в тайнике, — сошел на осторожный шепот. — Тайник не вскрыт. Я проверил, — вынул из-за пазухи свой доподлинный, фамильный кулон и протянул сыну.       Леголас принял его, рассматривая внимательно в свете огня. Золотой, круглый медальон на цепочке сиял рыжеватым переливом. Следом же передал сыну второй абсолютно идентичный кулон, тот самый, что с боем отнял у Джейн.       — Они одинаковы, — не поверил глазам Леголас, вертя кулоны и так, и эдак.       — Не совсем, — не согласился король. — На этом, — указал на свой. — Нет ни единой царапины. Я хранил его бережно, как мог. А на другом сплошь зарубины, засечки и потёртости. Я покажу тебе кое-что.       Он поднёс свой кулон к губам, приложился, как к незапятнанной святыне, и почти беззвучно, но молитвенно произнес:       — Nai telia i gwaedh besta, — голос, казалось, исходил не из уст. Леголас готов был поклясться, что услышал слова силой мысли, у себя в голове. Это было… Осанвэ. Внутренний зов и голос фэа.       Кулон щелкнул, звучно провернулась внутри шестеренка, и он раскрылся как самая настоящая ракушка, расцвел, как белый цветок гемлока. Кулон же близнец остался мёртвым металлом.       — Взгляни, — пригласил Трандуил.       — Мой портрет, — улыбнулся принц искренне за долгое время.       — Тебе здесь нет и десяти, — безвозвратно ушедшее вспыхнуло в памяти, на миг теплота мелькнула во взгляде, дернулся уголок губ. — В тот день созвездие Валакирка светило столь ярко, — Трандуил позволил сыну рассмотреть портрет со всех сторон.       Ничего особенного: беззаботный мальчуган с растрепаными патлами цвета пшеницы, озорными глазами и без двух передних зубов. Уши смешно торчат врастопырку. Кто сказал, что эльфийские дети прекрасны? Тот, кто не видел, как они очертя голову обезъянничают по деревьям, падают с веток прямиком в муравейник, грызут кору и пугают птиц, возвращаясь из леса с полными карманами грязи и земляных червей.       — Адар, — в горле у Леголаса пересохло от пугающего прозрения. — Но если этот кулон не твой. Тогда чей?       Леголас видел — отец собирается сказать ему нечто более потрясающее, чем предыдущее.       — Второй такой же кулон был только у твоей матери, — обрушил Трандуил на него свои домыслы. — Это венчальные кулоны, парные как кольца. Поначалу, я решил, что чужачка выкрала его из моих покоев ради поживы. Он несметно дорогостоящ. В ночь, когда свалилась в мою постель. Списывал грабеж на причину её проникновения во дворец. Но теперь я вижу…              Леголас не смог слушать дальше, понимая, куда мчится его смелая мысль.       — Мы не можем быть уверены наверняка. Наугрим или люди могли подделать кулон, — Леголас развёл руками, не веря.       — Думаешь, я не способен отличить тонкую эльфийскую работу от бездарной ковки наугрим? — прохаживался вокруг стола Трандуил, прямой как прут и бледный как полотно. — Это кулон Эллериан, сомнений нет. Подлинность уже подтвердил доверенный кузнец.       Леголас встал по другую сторону стола, когда челядь, расторопная и тихая как тень, подала овсяную кашу с фруктами и поспешила уйти.       — Келембримбор, — Леголас прижал к груди кулон Джейн, — давно мертв, отец. У нас нет полной уверенности, что это именно тот кулон, который выковал он.       — Леголас! — Трандуил воззвал на грани срыва, не оставив сыну права пререкаться. — На кулоне засечки, которые оставил лично я сам, когда дарил его Эллериан. Они не истерлись лишь потому, что его ковал Келембримбор. Это доказательство.       Аран защелкнул драгоценность и впервые за полторы тысячи лет надел ее, как тогда, на церемонии бракосочетания. Золотая тончайшая бейка ныне казалась грубой увесистой цепью. Словно неподъемный груз согнул шею. Груз воспоминаний.       — Адар, — напрягся Леголас, читая пугающую одержимость во всем облике отца. — Что ты намереваешься делать с Джейн? Что ты задумал?       Трандуил нездорово улыбнулся. И улыбка эта болела.       — Она расскажет мне все. Место, время, обстоятельства. Когда и как в последний раз говорила с Эллериан. Почему кулон моей жены попал в её руки. Твоя мать искусно владела мечом, она не отдала бы его добровольно. Если чужачка повинна в её смерти, если она предатель из Гундабада или просто мародер, мой меч станет для неё избавлением, — сжал он на поясе эфес своего скимитара.       — Ты собрался пытать её?       — Для этого есть Нимфедиль, — король поджал губы брезгливо, не желая марать руки и совесть.       Нимфедиль.       Леголас помнил ментальный дар снежной эльфийки. В юности случайно испытал его на себе. Три дня опосля не мог вспомнить свое эльфийское имя.       — Что значит эльфийская пытка против бедствий, которые нанесла эта чужачка? Я волен казнить её у своих ног. Пусть умрёт, но правду об участи Эллериан я получу.       Аран развернулся, ставя необратимую точку всем вопросам сына, и направился к выходу.       — Стой, — властно потребовал Леголас на правах принца. — Ты что-то утаиваешь. Расскажи мне все. Я имею право знать.       Трандуил остановился от такого тона, но не обернулся. Взвесил все за и против, прежде чем ответить.       — Две тысячи лет назад я преподнес этот кулон твоей матери, делая предложение руки и сердца. Он выкован из белого золота и мифрилла. Принадлежал еще твоей бабушке, это семейная реликвия. Я знаю каждый заруб на нем, каждую царапину. Что я могу утаивать от тебя?       — Но ты не смог открыть его, — не успокоился принц, — это единственный способ подтвердить, что кулон ее.       — Да, — с болью принял король. — На нем именные чары, открыть его может только Эллериан, только голос ее фэа, — Трандуил не позволил себе говорить дальше, молча смотрел на огонь.       Леголас смягчился.       — Я знаю, как отчаянно желал бы ты найти ее или хотя бы получить весть, что мать не мертва. Но…       Трандуил обернулся с дикими глазами, и сын вздрогнул.       — Это и есть весть, Леголас, — зазвенел его голос. — Эллериан жива.       — До сих пор веришь, — утих принц, — После стольких лет?       — Пока ты безбрачен, не можешь уразуметь, какие глубокие узы накладывает эльфийская клятва на фэа супругов. Я бы почувствовал, что Мандос забрал её, что её фэа покинуло этот мир. Когда Эллериан ушла, поправ моё слово, она забрала кулон с собой.       Трандуил замолчал внезапно, будто выдал непоправимое.       — Адар, — ужесточился сын, чувствуя себя обманутым, окраденным правдой. — Ты говорил мне, что матушка угнана в плен и убита орками Гундабада во время войны с Ангмаром. Ты лгал? Знал, что она жива? И что значит «ушла»? — жестоко обвинил Леголас, воинственно наступая на отца, пока в камине звучно не лопнула шишка.       Остановился вплотную, руша любые устои этикета и субординации, глядел с укором и в упор. Трандуил не раскаялся, смотря в такие же льдистые, но яростные глаза сына, как у него. Немудрено. Сам взрастил.       — Так и было, — сухо бросил он. — Это правда.       — Как именно мать попала в плен оркам? — сдержал скупые слезы принц. — Что на самом деле произошло? — хрипы послышались в голосе, участилось дыхание, жар повалил от тела.       — Я скажу тебе все, когда найду неопровержимые доказательства моих подозрений. Не сейчас. Не тревожь меня более этим вопросом, — отрезал Трандуил, задавив в себе всякое сочувствие.       — Она моя мать! — сорвался, наконец, Леголас, расценивая холод отца как предательство.       Слуги больше не смели входить. Даже стража в преддверии поутихла. В огне деятельно стрекотали дрова. Трандуил непозволительно долго всматривался в портрет жены, висящий над камином, слыша как гневное дыхание сына за его спиной выравнивается. С портрета смотрела ласково совсем обычная женщина. Сошла бы за человеческую, если б не острые уши. Светловолосая, с лучезарной улыбкой и лучиками мелких морщинок под глазами. Трандуил сам велел художнику запечатлеть их. Слишком уж часто королева вопреки его сдержанности звонко смеялась как дитя.       — Какой она была, отец? — нарушил молчание Леголас, уже перекипел от порыва.       — Я рассказывал тебе.       — Какой она была для тебя?       Транудил не повернулся, только присел к огню, подбросил сухое поленце.       — У нее был звонкий смех и неуправляемый нрав. Она была невероятно сердобольной, многое принимала близко к сердцу, пропускала через себя. Любила тебя больше собственной жизни, а народ Дориата — больше, чем своего короля. Во все вмешивалась, во все мои королевские указы. Какая же ты самонадеянная, Эллериан, — сказал Трандуил будто ей самой, не отрывая глаз от портрета. — Но всему бывает мера и грань. Последние эльфы Дориата пошли за своей королевой, когда пришло время. И я не смог простить ей этого. Острия, что она направила на мою грудь. Клятв, что оценила превыше супружеских и материнских, — Трандуил больше не смог говорить, схватил со стола бокал и опрокинул в себя залпом.       — Как я должен верить тебе после этих слов?       — Я не могу рассказать тебе больше, — обтер король капли вина по краям рта. — Не сейчас.       — Почему? — не смирился Леголас, допытывая.       — Боль моя еще слишком остра, — уязвимость послышалась в голосе короля, от неё виновато кольнуло сердце сына. — Поешь, — устало передвинул Трандуил тарелку каши к нему, тактично переводя тему, — пока горячее. Ты голоден, — полюбовался на тлеющий в очаге уголь, угасший, как этот отчаянный спор ради истины.       — Ты так спокоен, отец, — без аппетита к яству поморщился принц. Вид серой, липкой жижи не внушал ему удовольствия. С раннего детства он тайком избавлялся от овсянки, скармливая её ездовому лосю отца. Горячо возжелал, чтобы эта крупчатая субстанция прямо сейчас вылетела в окно. — Будто ответы сами свалятся нам в руки по милости Элберет.       — Что за шум? — внезапно насторожился король, выискивая причины на потолке и беспокойно вертя головой. Чуткое эльфийское ухо уловило опасность. Сверху подозрительно гудела… Вода?       — Бамболео-о-о, мать вашу! — услышали Трандуил и Леголас прежде, чем блюда с кашей высоко подпрыгнули и хлестко обдали их лица жирными брызгами.