Глава 14

Для Джона этот диалог был всего лишь шумом на фоне. Вычисление точного местоположения устройства, с которого вещал Эстебан, заняло у Джона от силы минут 10. Его пальцы летали по клавиатуре, запуская один алгоритм за другим, его взгляд скользил по строкам кода и графикам на экранах. И вот, наконец, сложный пазл сложился. Последний фрагмент данных встал на свое место с почти осязаемым тихим щелчком. Джон медленно откинулся в кресле. Его взгляд, теперь острый и сфокусированный, застыл на высокодетальном спутниковом снимке, который моментально развернулся, занимая собой весь центральный экран, вытесняя все остальные данные. Небольшой городок к северо-востоку от Флоренции - Фьезоле. Особняк XVIII века. Старинный, ничем не примечательный снаружи, с выцветшими от солнца терракотовыми стенами и замшелой черепичной крышей. Таких сотни разбросано по холмам Тосканы. — Вот ты и попался, Агирре... – тихо прошептал он, и его пальцы сомкнулись в замок. Пожалуй, не стоило тратить драгоценное время на мгновение тихого триумфа перед монитором. Это была только часть его масштабной операции. Его правая рука разомкнула замок. Пальцы, все еще хранящие остаточное напряжение, теперь потянулись к коммуникатору, лежавшему на столе под определенным углом. Коммуникатор представлял из себя матово-черное устройство, лишенное всяких излишеств, чей холодный, не отражающий свет корпус и тусклый экран отзывались лишь на отпечаток его указательного пальца. Его голос приобрёл твёрдый, лишенный каких бы то ни было эмоциональных вибраций тембр: — Объект: Частная коллекция Эбардо Агирре. Координаты и план поступят в течение тридцати секунд. Задача: Доставка в целости и сохранности всего содержимого, имеющего отношение к коллекционированию, в мою лабораторию в Хэнфорте. Любыми методами. Время на исполнение: До рассвета! На том конце провода последовал немедленный ответ: «-Принято.» Пальцы Джона снова легли на клавиатуру, чтобы отправить нужные данные. Затем его взгляд медленно скользнул к часам, встроенному в панель управления. До рассвета оставалось 6 часов 17 минут. Осталось совсем чуть-чуть, совсем немного и он наконец-то сможет осуществить то чего так долго ждал! Но как на зло его собственная нервная система, разогнанная до предела, не знала, куда деть эту избыточную, не нашедшую выхода энергию. От волнения она порождала мелкую, невидимую дрожь, то самое недостижимое ощущение мурашек по коже. — Скоро всё будет хорошо...

***

Ло вышел из машины, и лифт бесшумно поднял его на нужный этаж. Ло шагнул внутрь. Воздух был другим, чувствовался аромат чего-то сладкого. Он прошел по коридору. Из-за полуоткрытой двери доносился мягкий свет. Джон был на кухне. Тот сидел за столом, напротив входа. Его поза была непривычно сгорбленной, плечи опущены, как будто под невидимой тяжестью. В его руке, лежавшей на столе, был зажат его телефон. Он посто сидел. На столе перед ним стояла простая, домашняя керамическая кружка с неровным краем, явно сделанная вручную. Из нее поднимался легкий, сладковатый пар. И запах... это был теплый, уютный, молочный запах какао. Ло замер на пороге кухни. Он видел Джона в разных состояниях, но таким... таким он его не видел никогда. Сейчас не было и следа той привычной идеальности, той бронированной сдержанности, с которой Джон всегда себя показывал перед всеми. Сидящий за столом человек выглядел не просто уставшим. Он выглядел глубоко, пронзительно грустным. Его взгляд был расфокусированным, устремленным в никуда, а в уголках губ и глаз залегли тени какой-то тихой, даже немного детской тоски. Он был настолько погружен в себя, что не сразу заметил Ло, стоявшего в дверях. Воздух в кухне казался наполненным этой немой болью. Ло чувствовал её почти физически: как давление в висках, как легкую стесненность в груди. Он видел, как плечи Джона почти незаметно вздрогнули, вернув его из собственных мыслей в реальность. Затем Джон очень медленно повернул голову. Его движение было лишено привычной резкости, оно было тяжелым, уставшим. Его расфокусированным взгляд, скользнул по стене, по столешнице и, наконец, наткнулся на фигуру, застывшую в дверях. И в этот момент не было ни вспышки раздражения, ни мгновенного надевания привычной маски. Лишь медленное, запоздалое осознание присутствия другого человека. Его глаза встретились с глазами Ло и только потом, спустя несколько долгих минут, сделав едва заметный, почти подавленный вздох, он очень тихо, так, что слова почти потонули в тиканье часов, произнес: — Теперь известно местонахождение Агирре. Мои люди скоро привезут картины. Ло молча переваривал эту информацию. Он стоял не сдвинулись с места ни на шаг. Затем Джон, словно совершая огромное усилие, медленно поднял кружку и отпил немного уже слегка тёплого какао. Через несколько минут, поставив кружку на стол перед собой неотрывно смотря на неё, он продолжил: — По слухам, в его коллекции есть картина, написанная одним художником-ученым. – Джон, казалось бы, пытался говорить все с той же ледяной серьезностью, но Ло, научившийся читать мельчайшие нюансы в его поведении, уловил эту скрытую вибрацию, едва слышный трепет в обычно абсолютно ровном тембре. — Гения, который все свои научные труды изображал не в виде формул на бумаге, а… на холстах. – он сделал паузу, давая этим безумным словам повиснуть в воздухе. — В его мазках, в самой структуре краски, которую он, якобы, изобрел, скрыт рецепт... – голос Джона на секунду сорвался, и он сжал пальцы. — Рецепт к лекарству... от всех болезней. Ло слушал, не двигаясь, впитывая каждое слово. История звучала как безумная легенда, миф или сказка. НО из уст Джона, человека, чья жизнь была построена на правде и до мельчайших подробностей чётких расчётах, она обретала новую, зловещую, почти неоспоримую реальность. — Он понимал, что намного опережает свое время... – голос Джона был тихим, но от этого лишь весомее. — И что большим корпорациям не понравится его изобретение, способное обрушить всю мировую фармацевтическую империю. Поэтому он шифровал свои знания в искусстве. Продавал свои картины под псевдонимом. Дальнейшая его судьба неизвестна. Джон наконец бросил на него быстрый взгляд и Ло увидел в нём тот самый редкий, сокрытый огонек, который видел лишь пару раз за все их знакомство. Неугасимую, лихорадочную одержимость. Личную, почти болезненную заинтересованность. — И я хочу найти хотя бы одну. – закончил Джон, и его голос вновь дрогнул, выдав невероятное, титаническое напряжение, скрытое за всеми этими словами. Ло молчал, не двигаясь и кажется даже задержав дыхание. Для Джона это была не просто картина, не просто артефакт, который, возможно, поможет создать сенсационное лекарство и перевернуть весь мир. Это конечно тоже, но по нему, по этой дрожи в голосе, по этому взгляду, было видно абсолютно всё! Для Джона это было что-то глубоко личное. Что-то, чем он очень дорожил и очень боялся потерять. Что-то, что касалось не бизнеса, не его гениальных изысков, а его самого, как человека который умел любить по настоящему. Возможно, кто-то из его близких страдал от неизлечимой болезни? Или он сам? Или это просто была последняя неразгаданная загадка, которая не давала спать величайшему манипулятору, жаждавшему абсолютного контроля даже над смертью? Это всё, конечно, были лишь догадки Ло. Спрашивать он не стал. Всё было понятно без слов. Ло почувствовал, как его собственная решимость закалилась, превратившись в нечто большее. Ему захотелось помочь Джону, как человеку. Теперь они должны были найти эту картину во что бы то ни стало. Ему хотелось понять: что же скрывается за тем самым огоньком в глазах человека, который не боялся ничего, кроме, возможно, одной-единственной потери? Джон взял свой телефон, пролистал несколько фото и на мгновение замер, глядя на экран. Его плечи, на мгновение опустились ещё ниже. Потом, не говоря ни слова, не поднимая на Ло глаз, Джон молча, почти с трудом отрывая взгляд от экрана, повернул телефон к нему. Этот жест был красноречивее любых слов. Акт высшего доверия самой болезненной части своего существа. На фото был огромный, величественный слон. Его бивни были украшены резными обручами, а в умных, добрых глазах читалось безграничное доверие. Рядом со слоном, положив руку на его мощный бок, стоял сам Джон. Но не тот Джон, которого знал Ло: холодный и безэмоциональный гений, управляющий многомилионными корпорациями. Джон на фотографии был моложе, его лицо не обременяла тяжесть бесчисленных решений и скрытых ран. Он улыбался по-настоящему, широко и открыто, его глаза щурились от солнца, и в них не было ни тени расчета, ни привычной настороженности. Только тихая, абсолютная гармония. — Его зовут Бенни... – имя прозвучало как самое сокровенное признание. Голос Джона дрогнул, предательски выдав ту боль, что он годами носил в себе. — Ему уже десять лет. Я нашел его совсем слонёнком, когда он остался один... после... – он не договорил, махнув рукой, не в силах вымолвить подробностей. — Он... он мой единственный... самый лучший друг. Самая верная душа, которую я когда-либо знал... Джон вновь повернул телефон к себе, его пальцы с особой нежностью, поразительной для этих сильных, привыкших к решительным действиям рук, коснулись экрана, поглаживая изображение могучего животного. Он с болью в глазах глянул на фото еще раз, и Ло увидел, как по его щеке скатывается единственная, сбежавшая из-под контроля слеза, которую Джон даже не попытался скрыть. — Сейчас он болен. Очень болен... – Джон выдохнул, его плечи ещё больше сгорбились. — Моя сестра, Саша... она лучший ветеринар во всём мире! Но то, что у него... это не лечится обычной медициной. Я... я пытался изобрести лекарство сам, вкладывал миллиарды в лабораторные исследования, но... всё было тщетно... ещё и те придурки вечно всё портили! – в его голосе впервые прозвучало горькое, беспомощное отчаяние. В глазах Джона уже не осталось и следа от той ледяной, непроницаемой маски, за которой он скрывался все эти годы. Перед Ло был изможденный, измученный бессонными ночами и, возможно, обезумевший от горя и надежды человек. Его лицо было искажено гримасой страдания, которое он больше не мог сдерживать. — Легенда о картине... это самый последний шанс... Последняя надежда... Я не могу сдаться сейчас. Я просто не имею на это права! Я обещал ему. Я обещал Саше. Я обещал... себе! – его голос сорвался на хриплый, сдавленный крик, полный отчаяния и яростной, почти безумной решимости. — Ты... пойдешь со мной... до конца? – Вопрос был задан так неожиданно, что Ло даже впал в ступор. Лицо Джона, было искаженно самой сильной и чистой эмоцией из всех возможных: бескорыстной, чистой любовью и готовностью бросить вызов самой судьбе ради того, кто был ему дорог. Это была твёрдая, безрассудная, абсолютная верность своему единственному другу. Ло смотрел на него и видел не босса, слышал не приказ работодателя для телохранителя. Он видел человека, который не сдавался и всё ещё верил в чудо. — Да... я пойду! – произнес Ло, спустя несколько долгих секунд обдумывания. Его голос прозвучал тихо, но с такой железной, незыблемой уверенностью, что эти три слова значили больше, чем любая клятва. Медленно, словно каждое движение требовало невероятных усилий, Джон опустил телефон на стол. Экран погас. В наступившей тишине был слышен лишь его собственный прерывистый вздох. Джон провел ладонью по лицу, грубо, с почти болезненным нажимом, словно пытаясь стереть не только остатки влаги с щеки, но и вместе с ними, впитать обратно последние следы своей минутной, разрушительной слабости. Черты его лица начали понемногу обретать привычную твердость. — Хорошо. – его голос все еще был тихим, но дрожь в нем уступила место низкому, сконцентрированному тембру. — У нас есть ещё пару часов. – сказал он, и его слова прозвучали как констатация стратегического факта. — Надо попробовать хотя бы немного отдохнуть... – он произнес это как приказ, отданный в первую очередь самому себе! Его тело, перегруженное адреналином и стрессом, требовало передышки. Джон оттолкнул от себя тяжелый стул, и тот с глухим скрипом отъехал назад. Он взял свой телефон и, не оглядываясь, направился в свою спальню. Его походка была чуть более тяжелой, чем обычно, плечи все еще несли незримый груз, но шаг был твердым. Ло, стоявший возле входа на кухню, но не загораживая проход, молча последовал за ним. Джон скрылся в глубине своей комнаты, и дверь за ним бесшумно закрылась. Ло зашел в свою. Он остался один в тишине, но в его ушах все еще звучал срывающийся голос Джона, а перед глазами стояло изображение огромного, доверчивого слона и человека, нашедшего в нем свое единственное пристанище. Он откинулся на спинку кровати, подложив под спину подушку, и открыл блокнот на чистой странице. Его рука с зажатым между пальцев карандашом повисла над бумагой на мгновение, дрогнула и опустилась. Он начал с мягкой, размашистой штриховки, которая легла в основу фона, создавая ощущение теплого летнего дня. Каждый штрих был медленным, вдумчивым. Сначала мощный, изогнутый контур спины слона, его тяжелые, уверенные ноги. Затем – очертания плеча Джона, прислонившегося к нему. Ло пытался перенести на бумагу не просто изображение, а ту тихую гармонию, то безмятежное счастье, что он увидел в его глазах. В этих глазах не было ни тени той боли, что он видел 5 минут назад. Здесь был только покой.

***

За стеной, в своей комнате, Джон также не спал. Просто не мог пересилить себя закрыть глаза и отдохнуть. Он лежал, прислушиваясь к стуку сердца, к шуму в ушах, к давящей тяжести в груди. Он закрыл глаза, и под веками его ждали не образы грядущей операции, а одно-единственное воспоминание: теплое, шершавое прикосновение хобота Бенни к его ладони, доверчивое, успокаивающее. И тихий, вопросительный звук, который слон издавал, когда ему было страшно. Джон сжал кулаки. Его челюсти сомкнулись с таким напряжением, что суставы на скулах выступили белыми буграми, а в висках заныла тупая, пульсирующая боль. — Скоро... – мысленно прошептал он в пустоту. Слово вышло не утешением, а сдавленным стоном, полным яростной, почти отчаянной решимости. — Скоро ты будешь здоров. В кромешной тьме его комнаты, в полной тишине, по его лицу снова, медленно и неумолимо, скатилась слеза. Он не смахнул и её. Он позволил ей течь, как будто это была последняя дань своей собственной, запрятанной так глубоко человечности. Время в комнате Джона текло иначе, чем за её стенами. Оно было густым, вязким, как мед, и каждую секунду приходилось продираться сквозь него усилием воли. Тиканье его наручных часов, обычно неслышное, сейчас отдавалось в его сознании глухими, размеренными ударами. Тик... Прошла одна секунда Так... И еще одна Он перевернулся на бок и снова закрыл глаза, и на этот раз память выдала другой образ. Не Бенни, а его сестра, Саша. Она стояла в вольере, в своем рабочем халате, со стетоскопом на шее, и смотрела на него с таким выражением, в котором смешались профессиональная скорбь и сестринская любовь. «Джон...» – сказала она тогда, и ее голос был тихим, усталым. «Я сделаю все, что в моих силах! Но мои силы... они не безграничны. И современная ветеринария - тоже». Он помнил, как кивнул, не в силах вымолвить ни слова, как сжал ее плечо. Он дал ей обещание тогда. Обещание найти способ. Любой ценой. И вот эта цена приближалась. Цена за шанс вновь услышать этот счастливый, трубный звук, который Бенни издает, когда видит его, идущего по дорожке к вольеру с угощением. Еще одна слеза, упрямая и молчаливая, проложила свой путь по его щеке. Он не всхлипывал, не рыдал, его тело оставалось почти неподвижным, он пытался дышать ровно, и лишь предательская влага выдавала бурю, бушующую внутри. Он позволил ей течь, зная, что это последние крохи той роскоши, что зовется жалостью к самому себе. К утру от нее не останется и следа. Он глубоко вдохнул, задержал воздух в легких, чувствуя давление на грудь, и медленно, с шипением, выдохнул. Он делал это снова и снова, пока ритм дыхания не начал хоть как-то успокаивать разгоняющееся сердце. И в ожидании рассвета, в полной тишине, он продолжал лежать, пытаясь хоть немного отдохнуть. Чтобы совершить чудо для единственного существа, которое видело в нем не величайшего гения, а просто Джона, просто того молодого, радостного друга.

***

Лёгкая пелена предрассветного часа окутала Хэнфорд. В этой зыбкой тишине, нарушаемой лишь редкими криками ранних птиц, раздался звук и настойчивая вибрация, исходящая от матово-черного коммуникатора, лежавшего на тумбочке. Джон поднял его и из динамика донёсся твёрдый, без эмоциональной окраски голос: «- Коллекция доставлена.» Он направился в ванную, умываясь ледяной водой. Капли, стекающие по его лицу, смывали последние следы его ночных терзаний. Он вышел в коридор как раз в тот момент, когда дверь комнаты Ло открылась. Их взгляды встретились. — Коллекция уже в лаборатории. – коротко сказал Джон, его голос был хриплым от почти бессонной ночи, но твердым. — Мы выезжаем через двадцать минут. Ло кивнул и они направились в сторону кухни, чтобы подкрепиться перед самой тяжелой работой... Работой надежды и отчаяния, растянутой на долгие часы кропотливого изучения, было необходимо! Завтрак проходил в полном молчании, нарушаемом лишь шумом столовых приборов о тарелки. Джон мысленно уже был в лаборатории, представляя себе ряды прислоненных к стенам картин, запах старого лака и пыли, тихий гул сканирующего оборудования. — Сначала исключим все картины, что не соответствуют нужному нам периоду. Начнем с предварительного визуального осмотра. Если он что-то шифровал, то, возможно, прятал это в самом сюжете. – заговорил он тихо. — Потом будем искать аномалии в пигментах. Такой краситель, который он, предположительно, изобрел... он должен иметь уникальную молекулярную структуру. Ровно через 20 минут они были уже в машине. Она выехала из гаража и плавно влилась в утренний поток машин Хэнфорта. Затонированные стекла скрывали их от посторонних глаз, а внутри царила та же напряженная тишина, что и на кухне. Впереди, в лучах восходящего солнца, возникло сооружение, больше похожее на музей современного искусства или штаб-квартиру корпорации будущего, чем на научную лабораторию. Машина заехала в подземный гараж. Водитель заглушил двигатель. — Пойдем. – сказал Джон поворачиваясь к Ло, и в его голосе впервые зазвучали отзвуки чего-то, кроме усталости и решимости. Они прошли по коридору, и подошли к массивной двери из матового металла. Джон приложил ладонь к сканеру. Раздался тяжелый щелчок бронированных запоров. Массивная дверь отъехала в сторону, открывая вид на помещение. Зал был огромным, холодным и абсолютно стерильным. Только стальные стеллажи с бесчисленными пробами в пробирках, ряды молчаливых серверных стоек с мигающими огоньками и, в центре, несколько сложных аналитических станций, похожих на хирургические комплексы. И вдоль дальней стены, расставленные с соблюдением дистанции, стояли картины из коллекции Агирре. Они не висели на стене, а были прислонены к ней, каждая на своей отдельной, мягкой подставке, будто на временной выставке перед каталогизацией. Джон замер перед десятками картин, его тело напряглось. Он медленно провел ладонью по лицу, словно стирая остатки усталости, и его взгляд стал острым и безжалостным. Он начал двигаться вдоль стены размеренным шагом. — Слишком рано... – его голос, низкий и без эмоций, прозвучал как приговор для одного из портретов. — А эта слишком поздно... Ло, прислонившись к дверному косяку, наблюдал за этим безжалостным трибуналом. Он видел, как шедевры, каждый из которых был сокровищем, за которым охотились все музеи мира, один за другим переставали интересовать Джона, не соответствуя нужному периоду. Наконец, перед Джоном осталось лишь пять картин. Он расставил их на лабораторных столах. Пальцы Джона взлетели над панелью управления, нажимая виртуальные кнопки. Аппараты мягко загудели, нарастающий гул заполнил помещение, исходя от многоспектральных сканеров, наведенных на холсты. Над поверхностями картин, одна за другой, зажглись узкополосные светодиоды, излучавшие невидимые человеческому глазу лучи. Джон сжал от разочарования губы, это была уже третья картина и всё не то! Аппарат зажужжал над четвёртой картиной. Джон, измотанный и почти лишенный надежды, уже было отвел взгляд от монитора, ожидая увидеть все те же пики не интересных ему элементов, которые видел последние полчаса, когда его взгляд зацепился за кое-что необычное. Среди привычных, предсказуемых всплесков, он увидел несколько малых, но четких пиков. Система отобразила их нейтральным серым цветом, не имея в своих базах данных спектров для их идентификации. Сердце Джона пропустило удар. Глухой и тяжелый, отдавшийся гулким эхом где-то в основании горла. Воздух застыл в его легких. Тишина, нарушаемая лишь гулом приборов, внезапно оглушила его. Неужели... он нашел? — Ло. – Его голос прозвучал странно ровно, почти монотонно, но в его глубине, как далекий гром перед бурей, слышалось сдержанное, титаническое напряжение. — Посмотри на это! Ло подошёл к нему, смотря на мониторы с разными научными данными. — Уникальная формула... – его голос, до этого бывший ровным, на середине фразы дрогнул, предательски выдав ту бурю эмоций, что бушевала внутри. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, и закончил, выдохнув самое главное: — Регенерации клеток?! – его голос сорвался в шепот, застрявший где-то в связках, пережатых годами сдерживаемого отчаяния. Он снова сглотнул, пытаясь протолкнуть слова через внезапно пересохшее горло. Джон медленно обернулся к Ло. И Ло вновь увидел, что в глазах Джона стояли слезы. — Теперь у нас есть... – Джон сделал короткий, прерывистый вдох. — не просто шанс. У нас есть... прямое доказательство! – он выдохнул это слово, и оно прозвучало как самый сладостный звук на свете. — Осталось только... – он начал, пытаясь говорить спокойно, взвешенно, как диктовала его ученая натура, но его собственные эмоции были сильнее. Уголки его губ непроизвольно подрагивали, пытаясь сложиться в улыбку, в гримасу счастья, которое он еще не знал, как выразить. — Выделить этот пигмент с картины... – последняя фраза буквально сорвалась с его губ. Он не мог успокоиться. Его руки, сжатые в кулаки, разжались, и пальцы нервно перебирали складки на брюках. Все его тело вибрировало от колоссального выброса напряжения. Джон резко развернулся к стеллажу с инструментами. Его движения были лишены суеты, но в них была стремительная, хирургическая точность. Он достал стерильный набор для забора микропроб. Раздался почти неслышный высокочастотный писк. Частички краски были аккуратно изъяты и помещены в колбу из кварцевого стекла. Джон переносил колбу из прибора в прибор. Его пальцы летали по сенсорным панелям, вводя команды, его глаза безошибочно считывали потоки данных, выводимых на мониторы. Прошло несколько долгих часов. Несколько капель очищенной, кристально прозрачной жидкости, которая лишь на свету отливала едва уловимым аквамариновым отсветом, были перелиты в маленький флакончик. — Лекарство готово. – сказал Джон уверенным голосом. — Теперь мы едем к Бенни. Он обернул флакон в мягкую ткань и поместил его в маленький, амортизирующий кейс, специально предназначенный для перевозки хрупких реликвий. Замки защёлкнулись с тихим, но весомым щелчком. Машина ждала их у выхода. Джон сел на заднее сиденье, положив кейс на колени. Ло сел рядом с ним, и машина тронулась с места. Через несколько минут они уже подъезжали к загородной усадьбе Джона. Большим, уютным домом, утопающим в зелени и просторным вольером, видневшимся в глубине парка. Едва автомобиль остановился, Джон распахнул дверь и стремительно направился к массивным дубовым дверям, даже не убедившись, что Ло следует за ним. Его пальцы так сильно сжимали ручку кейса, что костяшки побелели. Он влетел в дом, промчался по коридору и распахнул дверь в просторное помещение, больше похожее на высокотехнологичный медицинский бокс, чем на обычную комнату. Слон лежал на мягкой, соломенной подстилке. Дыхание его было прерывистым и хриплым, каждый вдох давался ему с видимым усилием, отзываясь глухим, пугающим посвистом в груди. Он был так слаб, что даже не поднял хобот при виде друга. Только его глаз, умный и полный боли, медленно повернулся к Джону. — Я принес... – прошептал Джон. Саша, понимающе, молча, взяла кейс из его дрожащих рук и набрала жидкость из пузырька в шприц. Её движения были выверенными, быстрыми, без единой лишней дрожи. Она набрала содержимое флакона в шприц и безболезненно ввела лекарство. Джон опустился на колени рядом с головой Бенни, не в силах отвести взгляд. Наступила тишина. Прошло несколько долгих минут. И тогда Бенни глубоко, с усилием вздохнул. Глубоко, как не дышал уже много лет. Его огромное тело вздрогнуло. Он медленно повернул голову, его хобот приподнялся, качнулся в воздухе и, слабым, но уже абсолютно уверенным и нежным движением, обвил запястье Джона. Теплое, шершавое, живое прикосновение, полное безграничного доверия и благодарности. В этот миг тишину комнаты прорезал звук: тихий, горловой, но такой знакомый и такой желанный. Звук, который Джон, казалось, не слышал уже целую вечность. Бенни тихо, счастливо протрубил. Джон припал головой к могучему боку своего друга, и его плечи, много лет носившие неподъемный груз ответственности и контроля, наконец-то расслабились. Ло стоял в дверях, наблюдая за этой сценой, нарушающей все известные ему законы мироздания. Он видел, как гигантский хобот Бенни, едва набравшись сил, дрожа, обвил спину Джона в неуклюжем, но бесконечно нежном объятии. Ло никогда бы не подумал, что великий Джон Дейви Харрис, от которого в страхе трепетали целые корпорации, может быть таким... уязвимым? Таким настоящим... Он тихо развернулся и мягко прикрыл дверь, оставив их наедине. Человека и его слона, наконец-то нашедших свое спасение. Ло вышел в прохладный ночной холл и подошел к огромному панорамному окну, упираясь ладонями в прохладный камень подоконника. За стеклом простиралась спящая степь, утопавшая в серебристо-синем лунном свете. Бескрайнее небо было усыпано бриллиантовой россыпью звезд, такой яркой и четкой, что казалось, до них можно дотронуться рукой. К нему, неслышно подошла Саша. У неё под глазами залегли темные тени бессонных ночей, но в её глазах было спокойствие. Она остановилась рядом, тоже глядя в ночь. — Он спит. – тихо сказала она, и её голос прозвучал хрипло от усталости, но без прежней отчаянной скованности. — Они оба спят. – Она сделала небольшую паузу, подбирая слова. — Это... это чудо! Внутри всё еще бушевала буря из всего пережитого, но здесь, перед этой бескрайней, спокойной красотой, она понемногу утихала, оставляя после себя странную, непривычную пустоту. — Спасибо. – Саша положила руку ему на плечё. Ее прикосновение было легким, но весомым. Ло наконец повернул к ней голову. В её глазах он увидел благодарность и понимание. — Он не такой, каким кажется. – тихо проговорила Саша. Её взгляд, полный неизреченной нежности, был прикован к той самой двери, за которой остались её брат и слон. — Все эти годы... за всеми этими расчетами и экспериментами... там всегда был просто человек. С очень, очень большим и любящим сердцем. Ло молча кивнул, ощущая тяжесть этого откровения. Да, это был совершенно другой Джон. Не бездушный стратег, не манипулятор. Такой, которого больше никто в целом мире не видел и, возможно, не достоин был увидеть. Эта неприкрытая, почти детская уязвимость, всепоглощающая любовь, эта готовность сокрушить законы мироздания и границы самой жизни ради одного-единственного существа... это переворачивало все с ног на голову. — Он бы никогда не попросил об этом. – продолжила Саша. Её глаза, уставшие, но ясные, были серьезными и пронзительными. — Не показал бы свою слабость. – её голос дрогнул, и она на секунду опустила ресницы, — Я видела, как в последние месяцы... день за днем... он угасал вместе с ним. Но я рада, что он всё-таки смог довериться и сделал это всё не в одиночку. — Теперь, когда всё наладилось. Джон... – она мотнула головой в сторону двери. — ещё как минимум недели две оттуда не выйдет. – её взгляд снова переместился на Ло. — А что... что в это время будете делать вы? – спросила она мягко, но прямо. Ло задумался. Он посмотрел на плотно закрытую дверь, затем перевел взгляд на Сашу. — Я подожду. – тихо, но четко сказал он. В его собственном голосе прозвучала легкая неуверенность, будто он сам впервые слышал это решение. — Удостоверюсь, что... всё действительно в порядке. – закончил он, находя на ходу формальное объяснение, которое, впрочем, было лишь бледной тенью истинной причины. Саша кивнула, как будто ожидала именно этого ответа. — Хорошо. – просто сказала она. — В доме есть свободные комнаты, выбирайте любую.

***

Прошло три дня. Три дня странного, непривычного затишья. Ло, привыкший к постоянному передвижению в разные точки мира, теперь жил в ритме усадьбы. Они договорились перейти на "ты". Он пил кофе с Сашей, пока она следила за показателями Бенни на мониторах, нарезая пирог. И изредка видел Джона. Тот и правда почти не выходил, сменив свой безупречный костюм на простые рабочие штаны и старую футболку. Он не командовал, не строил планы, и даже, казалось бы, забыл о всех своих встречах и конфиренциях. Он просто был рядом со своим другом. Говорил с Бенни тихим, успокаивающим голосом, читал ему книги. Ло как-то раз, проходя мимо, услышал отрывок из ”Маленького принца„. Джон часами мог просто сидеть на полу, прислонившись к теплому боку слона, в тишине, нарушаемой лишь ровным, все крепчающим дыханием слона. Это был другой Джон. Настоящий. Живой. Через неделю Ло, выйдя утром на крыльцо с кружкой кофе, застал его там. Джон стоял, опершись на перила, и смотрел на степь, залитую ярким утренним солнцем. В его позе не было привычной собранности, лишь глубокая, спокойная усталость. Он услышал шаги Ло и обернулся. Его лицо было спокойным, а в глазах, обычно скрытых за чёрными очками, теперь читалась какая-то новая, тихая глубина. — Он встал сегодня утром. – тихо сказал Джон, и его голос был низким и немного хриплым. — Сам. – повторил Джон, как бы убеждая в этом самого себя. — Съел яблоко из моей руки. Ло не знал, что сказать. Все слова звучали бы нелепо, слишком не естественно для того, что они пережили. Джон посмотрел на него прямым и открытым взглядом. — Я даже не знаю, как отблагодарить тебя, Ло. Ло понимал, что стал кем-то большим. Возможно союзником или может другом. Человеком, который видел и идеал, и любящее сердце, не побоявшееся открыться перед ним. Это доверие, эта немыслимая для Джона уязвимость, были дороже чем что-либо! От этого осознания, что он нужен, что его ценят не за скорость реакции или безупречное исполнение приказов, а просто за то, что он есть. На душе у Ло становило непривычно тепло и спокойно. Это было чувство принадлежности. Не к безликой корпорации, где он был винтиком, а к месту, к конкретным людям. К этой странной, почти нереальной семье, состоявшей из гения с верой в лучшее, слишком большой, для того, кто с холодным расчётом руководил миллионами чужих жизней. Его сестры-ветеринара с волей из стали и добрым сердцем, и слона, который был душой всего этого маленького мира. Прошло еще несколько дней, наполненных тем особым, целительным покоем. Вечером Ло зашел в вольер уже почти как свой. Воздух в вольере был теплым и густым, пахло свежим сеном и сладковатым ароматом фруктов. И в центре этого пространства стоял Бенни. Он медленно и с явным удовольствием пережевывал сочные арбузы, которые Джон аккуратно разложил возле него. Услышав шаги, Бенни медленно повернул свою массивную голову. Его умные, темные глаза, в которых уже не было и тени былой боли и усталости, нашли Ло. Они смотрели на него с ленивым, почти дружелюбным любопытством. Бенни на секунду замер, перестал жевать, и тогда из его хобота вырвался почти что ласковый протяжный звук. Это было его приветствие. Джон сидел на своем привычном месте на толстой, мягкой подстилке, прислонившись спиной к тёплой стене. Его глаза были закрыты, а лицо выражало глубокое, безмятежное спокойствие. Приветственный звук Бенни заставил его медленно открыть глаза. Он посмотрел на Ло, и на его губах дрогнула едва заметная, но искренняя улыбка. Несколько секунд в вольере царила тишина, нарушаемая лишь размеренным чавканьем Бенни. — Бенни сегодня вышел во внутренний дворик. – тихо сказал Джон. — Постоял на солнышке пять минут. – В его голосе прозвучала легкая, почти детская гордость. Взгляд Ло скользнул по фигуре слона. И потом, скользнул по фигуре Джона, по его расслабленной позе, по его лицу, с которого наконец-то сошла тень вечной тревоги.

***

Ло спустился на кухню в своем обычном, размеренном ритме. Утро было ясным и безмятежным. Саша, стоя у плиты, переворачивала блинчики, а Джон сидел за столом с чашкой какао. — Доброе утро! – поздоровался Ло, занимая свое привычное место. — Доброе! – кивнул Джон. Его поза была расслабленной, что было уже привычным за последнее время. Он отпил глоток кофе и поставил чашку с тихим стуком. — Ло, у меня такое предложение появилось. Ло поднял на него вопросительный взгляд. — Я собираюсь слетать на две недельки в отпуск. – начал Джон. — Причём очень даже заслуженный! Я пообещал Бенни, что хорошо отдохну. – продолжил он. — У меня есть остров в Карибском море. Вилла, пляж, всё включено. Знаешь, чтобы разгрузить мысли, прийти в себя после всего этого.... – Он мягко махнул рукой, словно отгоняя последние призраки недавнего прошлого. — Тебе, кстати, тоже не помешало бы! Предлагаю составить компанию. Это прозвучало настолько неожиданно, что Ло на секунду замер. Джон едет куда-то не по работе? Такое вообще бывает? — Хорошо. — наконец согласился Ло. — Когда вылетаем? — Завтра утром. – Джон откинулся на спинку стула, его поза выражала полное удовлетворение. В этот момент Саша, закончив со сковородой, подошла к столу, вытирая руки о полотенце. Она положила ладонь на плечо брата, жест одновременно нежный и полный скрытой силы. — А я, чуть позже, привезу с собой самого важного пассажира, который устроит настоящий праздник жизни, едва ступив на песок. Ло представил себе эту картину: Бенни, его мощные ноги на теплом песке, его хобот, с любопытством исследующий пальмы, его довольное, громкое трубление, разносящееся над океаном. Он видел, как Саша нежно треплет волосы Джона, проходя мимо. Видел, как Джон, обычно не переносящий любые прикосновения, на этот раз не отпрянул. Он лишь прикрыл глаза, и слегка качнул головой, сделав вид, что пытается уклониться, но это была очень плохая актёрская игра. Уголки его губ слегка дрогнули. И в этом крошечном, почти невидимом движении, в этой едва зародившейся улыбке, которую он пытался скрыть, было больше правды, чем во всех его словах, сказанных за последние годы. В этом жесте было неприкрытое, беззащитное счастье. Счастье человека, который знает, что его любят по-настоящему. По-семейному. — Нам, пожалуй, стоит начать собирать вещи. – сказал Джон с добротой в голосе, вставая из-за стола.