Часть 29

Вечер окончательно и бесповоротно опустился на Республиканский город, укутав в доме Аватара плотным, почти осязаемым покровом темноты. В большой обеденной комнате, где за длинным столом из светлого дерева собралось восемь человек, горели лишь две масляные лампы. Их мягкий, янтарный свет выхватывал из полумрака лица, которые еще вчера казались непримиримыми фигурами на шахматной доске мировой политики. Напряжение, царившее здесь, можно было потрогать руками. Оно вибрировало в воздухе, заставляя пламя светильников едва заметно подрагивать, хотя все окна были наглухо закрыты, защищая монументальное здание от шума растущего мегаполиса. Стук фарфоровых пиал о деревянную поверхность казался кощунственно громким, словно раскаты грома в запертом пространстве. Тихий, металлический звон приборов то и дело прерывался тяжелыми, прерывистыми вздохами, которые никто уже не пытался скрывать. Ужин проходил в абсолютном, давящем молчании. Буми сидел рядом Локана, обычно не затыкавшийся ни на минуту, всегда готовый разрядить обстановку армейскими шутками или байками из жизни Объединенных Сил, сейчас сидел неподвижно. Его широкие плечи были опущены, а сам он низко склонил голову, невидящим, тяжелым взглядом уставившись в свою тарелку, к которой почти не прикоснулся. Рядом с ним Кая медленно крутила в пальцах стакан с водой. Ее движения были автоматическими: жидкость послушно ходила по кругу, образуя идеальные, ровные воронки — чисто механический, подсознательный жест мага воды, отчаянно пытающегося успокоить собственные взвинченные нервы. Локан сидел напротив Изуми, а рядом нее сидел Зуко. Его походная рубаха, испачканная дорожной пылью и гарью Кальдеры, казалась ему сейчас слишком тесной, сдавливающей грудь, а воздух в комнате — слишком густым, маслянистым. Во главе стола, словно каменное изваяние, сидел Аанг. Аватар держал пиалу с горячим чаем обеими руками, обхватив ее пальцами так крепко, что побелели суставы. Его глаза были закрыты, а бледное, осунувшееся лицо не выражало абсолютно ничего, словно он ушел в глубокую, отрешенную медитацию, отрезав себя от внешнего мира. Но иней, который еще утром ледяной коркой покрывал углы комнаты и стекла окон, реагируя на его внутреннее состояние, теперь полностью растаял. Он оставил на полу лишь влажные, блестящие следы. На смену космическому, карающему холоду пришла удушающая, чисто человеческая тишина. Катара медленно поднялась со своего места. Ее движения были тяжелыми, в них сквозила усталость прожитых лет, но в жестах больше не проглядывалось той утренней паники, которая едва не разорвала ее на части. Она аккуратно собрала последние пустые тарелки, унесла их на кухонный стол и через минуту вернулась. Ее шаги были тихими, почти невесомыми. Она мягко опустилась на свой стул рядом во главе стола на против Зуке, расправив складки синего платья Южного Племени Воды. Этот простой, подчеркнуто бытовой жест стал безмолвным сигналом для всех присутствующих. Еда закончилась. Время отсрочек, уверток и попыток оттянуть неизбежное подошло к концу. Маски, за которыми они прятались от мира, от бремени власти и, главное, друг от друга последние два десятилетия, были сброшены. Пришло время для правды, ради которой бронированный крейсер Нации Огня на полной скорости резал океанские волны, неся своего правителя навстречу этому вечеру. Сокка, сидевший на рядом Изуми и напротив Буми, он тяжело опирался обеими руками на стол. Он обвел присутствующих долгим, проницательным взглядом. Его лицо, покрытое глубокими морщинами — без ночницами и следами бесчисленных государственных забот, заседаний Совета и просто прожитых лет, — сейчас было сурово, словно высечено из камня. Но в его стареющих глазах не было злости или осуждения. Только глубокая, вековая мудрость человека, который слишком много видел, слишком многих хоронил и слишком часто принимал невозможные решения, чтобы судить кого-то поспешно. Он понимал: если сейчас кто-то не сделает этот проклятый первый шаг, если кто-то не разрежет этот нарыв, тишина просто раздавит его семью, превратив их дом в пепелище. Сокка тяжело, хрипло откашлялся. Этот звук, прозвучавший как сухой выстрел, заставил Буми и Каю синхронно вздрогнуть и поднять головы. — Ну что ж, — глухо, но отчетливо произнес Сокка, переводя взгляд с Зуко на Катару, а затем на Аанга. — Мы все сыты, тарелки убраны, и моя сестра больше не сможет прикрыться кухонными хлопотами или завариванием чая. Давайте перестанем делать вид, что мы собрались здесь для того, чтобы обсудить квартальные налоги, новые торговые пошлины или забастовки рабочих в порту. Мы все знаем, зачем мы здесь. Сокка повернулся к Буми и Кае, которые мгновенно подобрались, их тела напряглись, как натянутые струны, готовые в любую секунду взорваться лавиной вопросов и обвинений. — Буми, Кая, — Сокка властно поднял ладонь, останавливая их до того, как они успели открыть рты. — Я прошу вас сейчас только об одном. Закройте свои рты. Выключите свои эмоции, забудьте на следующие полчаса, что вы — военный офицер Республикий и знаменитый целитель. Оставьте свои обиды за дверью и включите чистый, холодный разум. То, что вы сейчас услышите, изменит вашу жизнь, перевернет все, во что вы верили. Но вы обязаны выслушать это до самого конца, не перебивая и не выкрикивая обвинений. Я знаю эту историю с самого первого дня. С той самой ночи, когда все это закрутилось. И я хочу, чтобы вы, а также Изуми и Локан, наконец услышали ее из первоисточника. Без сплетен, без домыслов и без искажений, которые принесла на хвосте какой-то там Тайная Канцелярия. Сокка медленно повернул голову к Хозяину Огня, его взгляд стал требовательным. — Зуко. Катара. Начинайте. С самого начала. С тех самых дней, о которых этот мир предпочел забыть ради собственного спокойствия. Зуко и Катара переглянулись. В этом коротком, едва заметном визуальном контакте не было прежней юношеской страсти, которая когда-то сжигала их изнутри. В нем читалось другое — глубокое, выстраданное за более двадцать годах взаимное доверие людей, связанных общей тайной, общим грехом и общей болью. Хозяин Огня глубоко, шумно вздохнул. Его раненый бок, забинтованный под рубахой, отозвался привычной, резкой ноющей болью от долгого сидения, но он даже не поморщился. Его лицо оставалось маской правителя, хотя пальцы слегка дрожали. — Это началось двадцать три года назад, — тихо, но удивительно твердо начал Зуко. Его низкий голос ровно, без единой запинки разносился по затихшей комнате. — Сразу после официального окончания Столетней войны. Мир, который вы все видите вокруг себя сейчас — с этими огромными зданиями, заводами, трамваями и Объединенным Советом, — тогда не существовал. Он был лишь хрупкой, едва заметной мечтой на клочке бумаги, который мы с Аангом подписывали дрожащими от усталости руками. А Нация Огня... Нация Огня тогда балансировала на грани нового, куда более кровавого и жестокого внутреннего раскола. Мой отец Озай был повержен и заперт в тюрьме, но его сторонники, Новые Озаисты, были повсюду. Они не смирились. Они устраивали покушения, поджигали мирные деревни, устраивали саботажи на мануфактурах. Армия, воспитанная на идеалах столетней тирании, не доверяла новому, девятнадцатилетнему Хозяину Огня, который говорил о мире и равенстве. Каждую ночь я ложился спать в своей огромной, холодной спальне, держа кинжал под подушкой и зная, что могу просто не проснуться утром. Катара мягко, подхватив его паузу, перехватила нить разговора. Ее голос звучал значительно тише, в нем дрожали слезы, но в то же время в нем слышалась та же непреклонная честность. — Аанг тогда практически не бывал дома. Он постоянно находился в разъездах, на пределе человеческих возможностей. Он пытался спасти мир от голода, восстановить разрушенные храмы Воздуха, примирить обозленные колонии Царства Земли, которые требовали мести. Мы не видели его месяцами, он возвращался истощенным, спал несколько часов и снова улетал на Аппе. И в те самые тяжелые, смутные дни, когда Зуко едва справлялся с управлением разорванной изнутри империей, я приняла решение остаться в Столице Огня. Чтобы помочь ему. Чтобы лечить его раны после очередных покушений, чтобы просто быть рядом... быть живым человеком, когда весь мир — и его собственный народ, и внешние враги — требовал от него быть безжалостным тираном. Катара опустила глаза, не выдерживая взглядов собственных детей. Ее пальцы судорожно, до белизны сжали край вышитой скатерти. — И среди этого постоянного, изнуряющего страха, среди этой крови, интриг и одиночества... между нами вспыхнуло чувство. Это не было мимолетной интрижкой, Аанг, это не было предательством из похоти, — она на мгновение подняла полные слез глаза на мужа, но лицо Аватара оставалось неподвижным, словно высеченным из серого гранита. — Это было удушающее, безумное, отчаянное чувство двух одиноких, испуганных до смерти подростков, которые пытались найти хоть каплю тепла и защиты в разваливающемся на куски мире. Но мы очень быстро поняли, что это чувство — наш приговор. И то... то, что я все же глубоко, по-настоящему люблю тебя, Аанг. Моя привязанность к тебе никуда не исчезла, она просто была другой. Более зрелой, спокойной. А с Зуко... это было как лесной пожар во время шторма. — Мы прекрасно понимали, — жестко продолжил Зуко, заставляя себя говорить прямо, — что если мир узнает о нашей связи, хрупкий, едва зародившийся союз между Нацией Огня и Племенами Воды рухнет в тот же день. Сторонники Озая использовали бы это, чтобы объявить меня осквернителем традиций и предателем крови, подняли бы восстание, а Южный Полюс никогда бы не простил Катаре связь с сыном человека, который десятилетиями уничтожал их культуру и выжигал их земли. Ради стабильности четырех народов, ради защиты тебя, Аанг, ради твоей веры в этот мир и в людей, мы приняли решение расстаться. Навсегда. Разорвать эту нить и стереть это из памяти, похоронить глубоко внутри. Мы думали, что это конец, наша жертва во имя мира. Наша последняя встреча... после праздничного дня, когда Аанга сделал предложение Катаре... последняя ночь произошла в Ба-Синг-Се. На следующий день Аанг улетел на Аппе в Западный храм Воздуха... нужно было срочно разобраться с делами общины. А в городе остался Катара. Я помогал ей с организацией гуманитарных поставок для беженцев. Мы провели вместе несколько дней. Мы... мы праздновали окончание войны, вспоминали всё, что прошли. Было слишком много вина, слишком много старых, невысказанных чувств, которые мы прятали все это времен ... Это была всего одна ночь. Одна-единственная ночь безумия, о которой мы оба пожалели в ту же секунду, как взошло солнце. После этого мы поклялись больше никогда не оставаться наедине и забыть все этих чувство. Катара прерывисто, со всхлипом вздохнула, и крупная слеза всё же скатилась по ее щеке, оставляя влажный след на бледной коже. — Но я не знала самого главного. До нашей с Аангом свадьбы оставалась всего месяц, неделя, все приготовления были завершены, весь мир ждал этого союза... когда я поняла. Когда я как целитель почувствовала, что внутри меня зародилась новая жизнь. Это был Локан. Я была в ужасе, мой разум просто отказывался верить в происходящее, выстраивая стены отрицания. Проведя расчеты, я поняла, чья это кровь. И я совершила то, что сейчас, оглядываясь назад, кажется мне величайшим преступлением моей жизни. Страх за будущее мира, страх сломать жизнь Аангу и уничтожить все, ради чего мы сражались, ослепил меня. Я решила скрыть это от всех. Абсолютно от всех. Даже от тебя, Зуко. Я приехала к Аангу, мы сыграли свадьбу, и Локан родился... родился как первенец Аватара, окруженный всеобщей радостью и почитанием. Локан невольно подался вперед, его сердце бешено, болезненно колотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в ушах. Каждое слово матери ложилось на его душу раскаленным клеймом. — Зуко узнал об этом только тогда, когда Локану исполнилось восемь месяцев, — тихо, почти на грани шепота закончила Катара, глядя прямо на своего старшего сына глазами, полными невыразимой мольбы о прощении. — Когда я впервые привезла ребенка в Республиканский город на первое, торжественное заседание Совета. Зуко пришел поздравить нас... он взял его на руки и увидел. Увидел его глаза... этот золотистый отлив, который проявляется на свету, его черты лица, форму черепа, пускай сейчас этого не видно. Для Хозяина Огня ошибиться было невозможно. Это была его копия. И с тех пор... все эти двадцать два года... мы несли это бремя молчания вдвоем. Скрывали это от прессы, от министров, от собственных детей. Ради всего мира, ради Локана и Аанг. Ради того, чтобы этот город мог расти, не зная, что в его основании лежит такая чудовищная ложь. Когда последние слова Катары растворились в тяжелой, звенящей тишине комнаты, Буми резко, со звонким, режущим слух скрежетом отодвинул свой тяжелый деревянный стул и поднялся во весь рост. Его лицо, обычно смуглое, живое, всегда готовое расплыться в улыбке, сейчас было пугающе бледным, а в широко раскрытых глазах горел настоящий, первобытный шок вперемешку с подступающей яростью. Для него, боевого офицера, человека, чья жизнь строилась начиналось на жесткой армейской дисциплине, понятиях о чести, верности присяге и долге, Локан всегда был не просто старшим братом. Он был сыном самого Аватара — идеалом, недосягаемой вершиной, на которую Буми равнялся с самого детства, чье одобрение пытался заслужить, совершая свои военные подвиги. Да, несколько дней назад, когда они получили то злополучное, полное скрытых угроз письмо от Мэй из Кальдеры, Катара в слезах мельком рассказала им с Каей, что Локан не является биологическим сыном Аанга. И они тогда поверили матери на слово, но в их понимании это была какая-то старая, трагическая ошибка прошлого, возможно, связанная со смутными временами в Племени Воды. Но услышать всю правду... узнать, что их старший брат, с которым они делили кров, секреты и детские игры, — родной сын Хозяина Огня Зуко... это было слишком для его сознания. Это ломало саму структуру его реальности. — Сын...Лорда Зуко? — голос Буми сорвался, превратившись в глухой, хриплый, надломленный шепот. Его военная выучка, его хваленое умение держать себя в руках перед лицом превосходящего противника на поле боя сейчас полностью, вдребезги пасовали перед этой семейной драмой. Он медленно повернул голову и посмотрел на Локана так, словно видел его впервые в жизни, вглядываясь в черты лица, в которых теперь отчетливо проступала чужая, огненная порода. А затем его взгляд, полный невыносимой боли, разочарования и острого чувства предательства, сфокусировался на Катаре. — Как... как вы могли, мама?! — выкрикнул Буми, и этот крик, казалось, заставил задрожать стекла в рамах. — Как вы могли скрывать такое от нас все эти годы?! Мы жили в абсолютной, безупречной, стерильной иллюзии! Мы строили свои карьеры, свои жизни, думая, что мы — дети великого Аватара, что у нас самая чистая, самая честная и праведная семья в этом проклятом мире! Вы врали отцу... вы врали нам каждый божий день, когда садились за этот самый стол! Каждое утро, глядя нам в глаза! — Буми, прекрати, пожалуйста, успокойся... — попыталась вмешаться Изуми, поднимаясь со своего места и протягивая к нему руку, но генерал лишь яростно, резко отмахнулся, едва не задев пиалу с чаем. — Нет, Изуми, к правосудию Нации Огня это не имеет отношения, не лезь сюда! — рявкнул Буми, его широкая грудь под форменным кителем тяжело, прерывисто вздымалась. — Это моя семья! Или то... то, что я всю свою жизнь считал своей семьей! Мама, ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Ты лишила Локана его настоящего отца, ты заставила нашего отца... человека, который отдал жизнь за этот мир, жить с чужим ребенком, растить его, отдавать ему свои силы! И ты заставила нас... нас всех быть частью этой грандиозной, отвратительной лжи! Кая сидела абсолютно неподвижно, словно парализованная, ее лицо было белее мела, а губы подрагивали. Как маг воды высочайшего уровня и опытный целитель, она тоньше, глубже остальных чувствовала эмоциональные вибрации в комнате. Она видела, как Катара буквально физически сжимается, уменьшается под ударами яростных слов Буми, как ломается ее мать. Но ее собственный разум, ее логика взрослой, самостоятельной женщины, повидавшей немало горя в госпиталях, яростно протестовали против такой масштабной, чудовищной мистификации. — Двадцать два года... — тихо, с невыносимой, звенящей горечью произнесла Кая. Ее голос не был громким, но от этого он казался еще более страшным. Две крупные слезы медленно покатились по ее щекам, падая на деревянную поверхность стола. — Мама, ты каждый день смотрела, как Локан растет. Ты видела, как у него впервые прорезалась магия огня, ты занималась с ним, зная... четко зная, чья это кровь и откуда этот дар. Ты видела, как отец... как Аанг... искренне пытается найти в нем, в его движениях, черты воздушных кочевников, особенности духовности воздуха... и ты просто молчала. Ты улыбалась и кивала. Это... это просто уму непостижимо. Это так жестоко, мама. По отношению к Аангу, который боготворил тебя. По отношению ко всем нам, кто верил каждому твоему слову. Катара со стоном закрыла лицо ладонями, ее плечи мелко, судорожно вздрагивали от беззвучных, разрывающих грудь рыданий. Зуко, сидевший напротив, сделал резкое движение корпусом вперед, готовый закрыть ее собой, принять удар на себя, как делал всегда, но в этот момент со своего места медленно, но решительно поднялся Локан. Он сделал два шага и встал точно между Буми, тяжело дышащим от ярости, и своей плачущей матерью. Его высокая фигура была твердой, как скала, а взгляд — холодным, сосредоточенным и удивительно решительным. На него тут же устремились взгляды всех присутствующих. — Хватит, Буми, — твердо, с глубоким нажимом произнес Локан. Его низкий, ровный голос, перенявший металлические нотки Зуко, заставил офицера подавиться следующим словом и замолчать. — Хватит, Кая. Вы кричите здесь о предательстве, о разрушенных иллюзиях и лжи так, будто вы — единственные, главные жертвы в этой комнате. Вы думаете, им было легко? Вы думаете, они радовались этой тайне, праздновали ее? Локан медленно перевел свой тяжелый взгляд на Буми, и в полумраке комнаты его глаза на мгновение отчетливо сверкнули чистым, янтарным золотом. — Это бремя... этот проклятый секрет уничтожал их изнутри, выжигал их души каждую мучительная ночь на протяжении последних двадцати двух лет. Да, когда я впервые узнал об этом в здесь, нашем доме, я тоже был в бешенстве. Я злился на них так, что готов был разнести дом. Я кричал, что моя жизнь построена на лжи, что меня лишили права выбора. Но я смог... я нашел в себе силы заглянуть дальше своей эгоистичной обиды. И я решил их простить. Потому что наша мама умирала от страха, стыда и вины каждый раз, когда смотрела на меня, боясь разрушить наш мир. Зуко... Хозяин Огня Зуко добровольно отказался от своего первенца, от законного права растить своего сына, видеть его первые шаги, учить его магии лично — ради чего? Ради того, чтобы в Нации Огня не вспыхнула новая, третья по счету гражданская война, которая сожгла бы дотла и нас с вами, и этот город! Они пожертвовали своей честью, своей гордостью, своей личной жизнью и счастьем ради того, чтобы у нас с вами... у тебя, Буми, и у тебя, Кая, было спокойное, безопасное, мирное детство! Чтобы этот Республиканский город не взлетел на воздух от политических интриг тридцать лет назад. Сейчас не время для эгоистичных обвинений, Буми. Шторм уже здесь. Ложь вскрылась, она обнажена. И если я... человек, чья судьба, чье имя и чья личность были выстроены на этой лжи, нахожу в себе силы понять их мотивы... вы тоже обязаны это сделать. Или хотя бы попытаться. Буми растерянно, ошарашенно посмотрел на брата. Его праведная, яростная армейская злость с размаху натолкнулась на эту глухую, непробиваемую стену взрослой, глубокой и выстраданной мудрости Локана. Буми с дулся, как пробитый бурдюк с водой. Он медленно, тяжело опустился обратно на свой стул, шумно дыша через нос и закрывая лицо крупными ладонями. Кая лишь тихо, беззвучно плакала, уставившись на свои ладони, лежащие на скатерти. --- В обеденной комнате снова воцарилась глубокая тишина, но теперь она была совершенно иной — очищенной от первого, разрушительного гневного всплеска. Воздух стал чище, прозрачнее. И в этой звенящей тишине абсолютно все присутствующие за столом невольно, затаив дыхание, повернули головы к человеку, который до сих пор не произнес ни единого слова. К Аангу. Аватар медленно, почти невесомо, с грацией воздушного кочевника поднял свою правую руку. Этот простой, едва заметный жест обладал такой внутренней силой, что Буми и Кая мгновенно замерли, перестав даже всхлипывать. Аанг открыл глаза. В его серых, глубоких глазах больше не было того безумного, ослепительно-белого космического свечения состояния Аватара, которое еще несколько часов назад в Кальдере который мог бы уничтожить королевский дворец и поднять океанские волны. Его глаза были чисты, прозрачны, но в их глубине отражалась вся невыносимая, вековая драма человеческого страдания. Он долго, внимательно смотрел на Катару. Затем перевел взгляд на Зуко. И наконец, его взор остановился на Локане, заставив молодого человека затаить дыхание. — Когда я был там, в Стране Огня, — тихо, почти шепотом начал Аанг. Его голос, несмотря на тишину, обладал странным, вибрирующим резонансом, который проникал в самое сердце, заставляя кожу покрываться крупными мурашками. — Внутри моей головы... в моем сознании кричали, бесновались голоса моих прошлых воплощений. Аватар Киоши, Аватар Року, Аватар Курук... Они не знают человеческой жалости, им неведомы слабости сердца. Они — безжалостные инструменты вселенского баланса, машины справедливости. И как Аватар... как карающая, слепая стихия этого мира, поддавшись их давлению, я был готов поднять весь океан, обрушить его на столицу Нации Огня и смыть этот грех. Голоса прошлых жизней требовали жесткого, немедленного и кровавого восстановления космического баланса. Они кричали мне, что эта более двадцатилетняя ложь должна быть выжжена до самого основания, а династия Зуко — уничтожена и стерта с лица земли за свое предательство доверия Аватара. Буми и Кая испуганно, с замиранием сердца переглянулись. Они только сейчас, из этих слов, по-настоящему осознали, насколько близко весь их мир подошел к краю бездны, к полной катастрофе этой ночью. — Но потом... — Аанг сделал глубокий, медленный вдох, его сухая, покрытая легкими возрастными пятнами ладонь мягко легла на деревянную поверхность стола. — Потом я заставил себя замолчать. Я подавил эти голоса и посмотрел на тебя, Зуко. Я вспомнил, как этот человек, будучи раненым, преследуемым собственным отцом и изгнанным из родного дома, рискуя всем, спасал меня из неприступной крепости магов огня, спрятав лицо под маской Синей Маски. Я вспомнил, как мы, будучи мальчишками, вместе стояли перед древними драконами, учась у них истинному, созидательному искусству танца огня, магии жизни, а не разрушения. И я вспомнил тебя, Катара... ту маленькую, упрямую девочку из Южного Племени Воды, которая когда-то, давным-давно, своими слезами и магией вернула меня к жизни из столетнего айсберга и подарила мне... подарила всему миру надежду на то, что мой погибший народ не исчез окончательно, что любовь еще возможна. Аанг повернулся всем телом к Локану, и его суровый взгляд Аватара в одно мгновение стал невероятно мягким, глубоким, наполненным чистым, вибрирующим отцовским теплом. — И как Аанг... как простой, смертный мальчик из Южного Храма Воздуха, который любил тебя, Катара, больше своей собственной жизни, больше всего на свете, и который считал тебя, Зуко, своим верным братом, разделившим со мной бремя восстановления этого мира... я выбираю прощение. А не разрушение. Я выбираю милосердие, а не слепую справедливость древних догм. Эти слова, произнесенные без капли пафоса, прозвучали в комнате как гром среди ясного неба. Катара громко, навзрыд разрыдалась, не выдержав этого великодушия, и бессильно опустила голову на сложенные руки прямо на стол. Зуко медленно закрыл глаза, его напряженные, приподнятые плечи заметно, резко расслабились, словно с них наконец сняли многотонную скалу, которую он тащил половину жизни. — Этот обман... эта великая ложь... она, несомненно, изменила наш мир навсегда, — продолжал Аанг, и его голос теперь звучал твердо, осознанно. — Прежнего, слепого и наивного доверия между нами больше никогда не будет, давайте смотреть правде в глаза. Между нами пролегла глубокая, темная трещина, и было бы глупо, инфантильно делать вид, что ее нет. Нам придется учиться жить заново. Но я наотрез отказываюсь становиться чудовищем, уничтожающим собственную семью ради древних, бездушных законов прошлых жизней. Если Аватар... хранитель мира... не может найти в своем сердце сил простить своих самых близких, самых любимых друзей... значит, этот мир действительно проклят и обречен на гибель. Я выбираю остаться человеком, Локан. Я выбираю быть Аангом. И я прощаю вас. Обоих. Полностью. Разговор за столом плавно, но неизбежно перешел на самое главное — на будущее Локана. Атмосфера в комнате окончательно очистилась от наносного гнева, удушающий, липкий страх исчез, оставив после себя место для звенящей, честной и прозрачной ясности. Буми и Кая, полностью успокоившись и присмирев после монолога отца, теперь внимательно, с совершенно иным чувством смотрели на своего старшего брата. Теперь, когда все карты были раскрыты, когда тайное стало явным, встал самый главный, прагматичный вопрос, который подсознательно волновал каждого в этой комнате: кто он теперь для этого мира? Законный наследник Короны Нации Огня, первый в роду великих и грозных магов, или сын Воздушного кочевника, который воспитал его в любви к миру и гармонии? Чье место он должен занять в этой новой, навсегда изменившейся политической реальности? Зуко медленно выпрямился на своем стуле, его осанка вновь стала царственной. Его взгляд, устремленный на Локана, был полон не только отеческой нежности, но и глубокого уважения как к равному мужчине. Хозяин Огня положил свои большие, мозолистые, покрытые старыми боевыми шрамами ладони на стол. — Локан, — твердо, отчетливо, так, чтобы слышал каждый уголок этой комнаты, произнес Зуко. — Нация Огня... Тайная Канцелярия, совет министров, старые дворянские кланы Кальдеры... они примут абсолютно любое твое решение, я гарантирую это своей властью. Если ты захочешь вернуться со мной в Кальдеру, войти во дворец полноправным членом семьи, занять свое законное место как мой старший сын и официальный наследник Короны Огня — я объявлю об этом всему миру завтра же утром. И поверь мне, никто во всем мире не посмеет и слова сказать против. Но... если ты решишь остаться здесь, в Республиканском городе, продолжить свою жизнь как сын Аватара и офицер Объединенных Провинций... я приму это решение с точно такой же гордостью и уважением. Ты взрослый человек, Локан. Ты волен выбирать свою судьбу сам, твоя судьба больше не принадлежит нашим старым страхам. Твоя кровь принадлежит Нации Огня, да, но твоя жизнь принадлежит только тебе. Локан молчал. Его взгляд метался от сурового, честного лица Зуко к мягкому, светлому лицу Аанга. Это был, без сомнения, самый тяжелый, самый судьбоносный выбор в его жизни, разделяющий его сущность надвое. Аанг посмотрел на молодого человека. На его бледном, уставшем лице появилась та самая теплая, добрая, чисто родительская улыбка, которую Локан помнил с самого раннего, беззаботного детства, когда мир казался простым и понятным. Аватар медленно протянул свою руку через весь стол и мягко, уверенно накрыл ею дрожащую ладонь Локана. — Независимо от того, Локан, чья кровь течет в твоих жилах... — тихо, с невыносимой нежностью произнес Аанг, и его голос слегка дрогнул от подступающих слез. — Независимо от того, какие громкие титулы, богатства или армии предложит тебе Нация Огня или этот Совет... для меня ты навсегда, до моего последнего вздоха, останешься моим сыном. Моим любимым первенцем. Тем самым маленьким мальчиком, которого я часами учил правильно дышать ночным ветром, чувствовать тончайшие потоки воздуха вокруг себя и уважать каждую, даже самую крошечную живую душу на этой планете. Кровь, мой мальчик, — это лишь капли воды в бескрайнем океане. Настоящая, неразрывная связь рождается и выковывается только в сердце. И мое сердце всегда, в любых мирах, будет принадлежать тебе. Ты мой сын, Локан. Локан почувствовал, как у него резко, спазматически перехватило дыхание, а в горле встал огромный ком. Слезы, которые он изо всех сил, стискивая зубы, сдерживал на протяжении всего этого безумного, страшного путешествия от самой Кальдеры через штормящий океан, всё же брызнули из его глаз, горячими каплями падая на скатерть. Он крепко, до боли в суставах сжал сухую ладонь Аанга в ответ, чувствуя, как в это самое мгновение с его плеч с грохотом, вдребезги падает огромная, многотонная бетонная плита лжи, неопределенности и страха, которая давила на него все эти дни, не давая дышать. — Спасибо... отец... — едва слышно прошептал Локан, и это слово «отец», обращенное сейчас к Аанг, прозвучало в пространстве комнаты абсолютно честно, весомо, чисто и осознанно. Это было признание истины, стоящей выше биологии. Он принял этот великий, бесценный дар примирения от обоих своих отцов. Великий шторм, бушевавший в его душе, разрушавший его личность, наконец утих, оставив после себя лишь чистое, омытое проливным дождем пространство. --- Ночь окончательно и бесповоротно вступила в свои права над Республиканским городом, укутав его миллионами огней. Напряжение, копившееся долгими неделями, душившее эту семью изнутри и грозившее взорвать весь этот хрупкий мир новой глобальной, тотальной войной, наконец ушло. Оно навсегда покинуло этот дом, оставив после себя сильное, изнуряющее физическое и ментальное опустошение, но вместе с ним — долгожданную, чистую, хрустальную тишину. Скрывать больше было нечего. Все тайны были раскрыты, все слова сказаны, все слезы пролиты, а прощения — получены. Семья начала медленно, тихо расходиться по своим комнатам. Катара, нежно, со слезами на глазах обняв на прощание каждого из своих детей, крепко держа под руку уставшего, едва переставляющего ноги Аанга, ушла в их общую спальню. Зуко, Буми и Кая остались в гостиной, чтобы вполголоса, спокойно и конструктивно обсудить текущие дела в городе, безопасность и логистику, без лишних эмоций и криков. Локан медленно вышел из душной комнаты на широкую деревянную веранду поместья. Он тяжело облокотился на перила, подставив свое бледное лицо прохладному ночному воздуху. На нем больше не было того давящего, невыносимого груза. Он чувствовал себя странно легким, словно заново родившимся. Через минуту к нему со спины тихо, стараясь не шуметь, подошла Изуми. Она аккуратно набросила на его широкие плечи теплый плащ из плотной шерсти и встала рядом, тоже опершись на перила и глядя вперед, на раскинувшийся внизу мегаполис. Тяжелый, удушливый промышленный смог и липкий мазутный туман, который еще утром мертвой хваткой сжимал улицы Республиканского города, под воздействием свежего ночного бриза со стороны залива начал медленно, постепенно рассеиваться, уступая место чистоте. Серые, грозовые тучи уходили дальше в сторону открытого океана, открывая взору потрясающее, глубокое бархатное-черное небо, на котором одна за другой, словно алмазы, загорались первые, яркие ночные звезды. — Ну вот и всё, — тихо, едва слышно произнесла Изуми, слегка, поддерживающие коснувшись пальцами плеча брата. — Великий шторм позади, Локан. Мы справились. Локан медленно повернул голову к сестре и впервые за всю эту долгую, сумасшедшую и страшную неделю искренне, открыто и тепло улыбнулся. Его янтарные глаза чисто отражали свет далеких, вечных звезд. — Да, Изуми, — мягко, с глубоким облегчением ответил Локан, делая первый за долгое время глубокий, свободный вдох полной грудью. — Великий шторм позади. Было невыносимо больно, было по-настоящему страшно... но мы выстояли. И теперь... теперь мы наконец-то готовы встретить новый день. Без единой капли лжи.