Глава пятая

Как только дверь закрылась, снова поднялся шум. Девочки, стуча крышками парт, повскакивали со своих мест. Несколько самых любопытных и бойких обступили Люсю. Вопросы посыпались сразу же, и Люся даже не знала, на какой отвечать первым, потому что все они были заданы одновременно, и она едва смогла их разобрать. — Как твоя фамилия, я не расслышала? — Откуда ты приехала? Ты полячка? — А кто твой папа? — А почему ты раньше не училась? — Что у тебя с волосами? Ты как мальчишка! Люся стояла, растерянно смотря на новых одноклассниц. Она почувствовала, как снова подступает дрожь, но тут же мотнула головой, пытаясь это прогнать. Жест вышел нервным и неловким, и кто-то засмеялся. Это Люсе не понравилось, и собрав всю смелость, она ответила, как ей казалось, твёрдо и уверенно: — Не вижу ничего смешного! Одноклассницы переглянулись, и одна из них, рослая и светловолосая, смерила Люсю ещё более насмешливым взглядом, после чего обернулась к подругам. — Будем поласковее, медамочки. Она не училась, ничего ещё не знает, — фыркнула она, — ты можешь радоваться, Изюмова! В классе будет кто-то, кто будет получать единицы чаще тебя. Круглолицая девочка с тёмными глазами, удивительно подходящими к её фамилии, залилась было краской, но тут же безмятежно улыбнулась, словно обрадовавшись этому пророчеству. У Люси сами собой сдались кулаки. Она выпрямилась, вскинув голову, и возразила: — Это неправда! Я всю программу прошла. Просто я болела сильно, потому и волосы отрезать пришлось! Голос у неё всё же начал заметно дрожать, что вызвало новую волну смеха. — Слышали, медам? — Больную, значит, привели! — Отойдите подальше, может, она ещё заразная! — Верно! Кто знает, может, тебя от вшей постригли! Все демонстративно разошлись в стороны, оставляя Люсю стоять на прежнем месте в одиночестве. Но уже в следующее мгновение к ней вихрем подлетела девочка с на удивление воодушевлённым и счастливым лицом. Она, не раздумывая, схватила Люсю за руку и потащила в сторону своей парты так уверенно, что оставалось только последовать за ней. — А ты на лягушку похожа! — радостно сообщила она, и Люся мгновенно вспыхнула, останавливаясь и выдергивая руку. — Если вы... Если вам больше нечем похвастать, кроме своей глупости, то вы можете продолжать, — задыхаясь от обиды и волнения, проговорила она, — я просто не буду обращать внимания! Восторг на лице собеседницы мгновенно сменился искренним удивлением и встревоженностью. Остальные же снова рассмеялись. — Извольте, ясновельможная пани! — фыркнула светловолосая, сгибаясь в издевательском поклоне. — Гордячка! — поддакнула Изюмова, и это мгновенно подхватили, повторяя на разные лады. Люся не знала, куда деваться от этого. Совсем растерявшись, она повернулась и рванула к выходу из класса, но в этот момент прозвенел звонок и дверь открылась, впуская учителя в синем вицмундире. — Guten Morgen, — поздоровался он, подняв на класс большие светлые глаза. — Guten Morgen, Василий Францевич! — нестройно прокричали девочки, стараясь как можно быстрее вернуться на свои места и встать возле парт. Учитель дождался, когда станет потише, и посмотрел на Люсю. — У нас новые лица? Замечательно, — улыбнулся он. Хлопнула крышка задней парты, и всё та же девочка, которая сравнила Люсю с лягушкой, поднялась с места и быстро заговорила: — У нас новенькая, Василий Францевич... Её фамилия Хаврановская. Так госпожа начальница сказала. Она раньше не ходила в гимназию, но всю программу прошла, просто болела сильно. Поэтому её постригли, но это не от вшей. — Спасибо, Понтаковская, — с нотками мягкой иронии в голосе ответил Василий Францевич, выслушав всю эту тираду, — очень... Подробно. Люся почувствовала, как лицо начинает гореть. Всё складывалось хуже некуда. А Понтаковская не унималась: — А что на лягушку похожа, это ничего, это даже здорово! Я это и хотела сказать... Не надо обижаться! Василий Францевич тяжело вздохнул, с грустью посмотрев в ту сторону. Затем повернулся к Люсе, слегка наклонившись. Его круглое лицо, напоминающее луну с картинки в сборнике сказок, казалось добрым, и Люся немного успокоилась, хотя злость всё ещё бушевала. — Вы учились раньше немецкому? — спросил он. — Да, с приходящей учительницей. Два года. — Очень хорошо, — Василий Францевич сразу перешёл на немецкий, — тогда вам не должно быть трудно на уроках. Сегодня вы послушаете, как отвечают остальные, а в конце урока прочтёте по книге. Люся присела в неглубоком реверансе и замерла, не зная, куда ей идти. На её счастье, вошла классная дама — сухощавая женщина, ещё довольно молодая, но кажущаяся старше благодаря строгому взгляду за стёклами пенсне. — Вы новенькая? — спросила она почти равнодушно, — очень хорошо. Меня зовут Елизавета Савельевна, я буду вашей наставницей. Садитесь вон туда. Она кивнула в сторону свободного места. Пройдя туда, Люся обнаружила, что от неугомонный Понтаковской её отделяет только узкий проход, и что последнюю это очень радует. Соседка по парте, смугловатая девочка с густыми и гладкими чёрными волосами, коротко подняла серьезный взгляд. Глаза у неё были тёмные и словно даже жгучие. После этого она тут же опустила их в книгу. — Замечательно. Всех парий вместе собрали, — фыркнул кто-то с передних парт. Василий Францевич покачал головой. — Лариса Шмыгаль, будьте любезны отвечать урок, — вызвал он. Со своего места поднялась та самая рослая блондинка, первой начавшая трунить над Люсей перед уроком. Снова насмешливо поморщившись, она начала читать наизусть: — Das ist der Tag des Herrn! Ich bin allein auf weiter Flur... Читала она хорошо, ни разу не сбившись, и Люся поймала себя на том, что её это расстраивает и что ей хотелось бы, чтобы та поплатилась за всё сказанное и пристыженно замерла, не в силах выговорить ни слова. И чтобы Василий Францевич погромче объявил: "я поставлю вам единицу, вы, бессовестная лентяйка!". При взгляде на Василия Францевича, однако, с трудом верилось, что он может сказать что-то в таком духе и даже просто поставить низкую оценку. Но воображение Люси так разыгралось, что на её болезненном лице уже появилась торжествующая улыбка. Погрузившись в собственные фантазии, где Лариса всячески получала по заслугам — от стояния без передника перед классом до средневекового позорного марша по коридорам гимназии, с глашатаем впереди, верёвкой на шее и летящими вслед объедками — Люся даже не слушала, как отвечали остальные. — Надежда Понтаковская, — вывел её из задумчивости голос Василия Францевича. Вернее, последовавший за ним грохот парты. — Das ist der Tag des Herrn... — бойко начала было Понтаковская, но тут же сбилась, — des Herrn... Она замолчала, растерянно моргая. Василий Францевич посмотрел на неё почти с печалью. — Извините... Я дальше совсем не помню, — призналась Понтаковская. — Это очень грустно, — заметил Василий Францевич, — что же мы будем делать? — Не знаю, — честно ответила Понтаковская, но тут же пободрела, — я в следующий раз всё выучу, обещаю! — Я в вас верю. Как и всю последнюю неделю, - горько улыбнулся Василий Францевич, — простите... Но пока мне придётся поставить вам единицу. Мне правда очень жаль... Но я откладывал всю неделю. Несмотря на то, что представления Люси сбылись почти в том виде, в котором она хотела, никакого торжества она, к своему удивлению, не испытала. Понтаковскую даже почти стало жалко, но эту мысль Люся старательно от себя отогнала, и всем своим видом попыталась изобразить холодное равнодушие. Тут же, однако, она покосилась на Понтаковскую, чтобы понять, заметила ли она, насколько сильно Люсе безразличны её переживания из-за поражения. — Ну что же... А теперь послушаем вас, — наконец, сказал Василий Францевич, — сможете прочесть то же самое по книге? Люся поднялась со своего места. Стихотворение она знала: уже разучивала его с фроляйн Шарлоттой дома. Поэтому, не испытывая ни капли волнения, она лишь взглянула на страницу и тут же подняла гордый и злой взгляд. Пусть теперь все эти насмешницы видят, что она не хуже, а может, даже лучше них! — Das ist der Tag des Herrn... — начала Люся таким тоном, будто объявляла смертный приговор пленным врагам, что совсем не подходило для такого пасторального стихотворения. Василий Францевич выслушал её спокойно и серьёзно. Затем одобрительно кивнул. — Очень хорошо. Когда прозвенел звонок, все поднялись с мест и направились к выходу. Туда же пошла и Люся, стараясь идти медленно и с достоинством, всем своим видом показывая, что она считает себя выше глупых насмешек. Но нахмуреные брови и поджатые губы прямо говорили о её переживаниях и обиде. — Умная выискалась, — прошипела Шмыгаль, проходя мимо, — но мы ещё посмотрим на неё на русском уроке. — Наверное, всё равно будет нос задирать, — добавила Изюмова, — ты её слышала? — Подумаешь, гордая пани! Девятидневная царица, вот она кто, медамочки! — наконец, торжествующе выкрикинула Шмыгаль, и это меткое сравнение вызвало новую вспышку злого смеха. У Люси снова перехватило дыхание. — Глупые вы! Глупые и злые! — только и смогла проговорить она срывающимся голосом, после чего развернулась, направляясь в сторону клозета. Слёзы жгли глаза, и ей хотелось спрятаться раньше, чем она окончательно разрыдается.