Глава шестая

Люся не знала, как долго просидела, запершись в уборной и закрыв лицо руками. Злые слёзы никак не хотели останавливаться. Время от времени ей казалось, что она вот-вот успокоится, но всякий раз её сознание снова пронзала мысль: "Они меня возненавидели ни за что! Самозванкой прозвали!" Ехидный смех и голос Ларисы Шмыгаль снова и снова всплывал в памяти, и Люся снова начинала плакать. Наконец, она поняла, что нужно идти на следующий урок. И всем своим видом показать, что её не сломать. Она направилась к умывальникам и склонилась над одним из них, принимаясь тереть лицо холодной водой. Сзади скрипнула дверь, но Люся этого не услышала, и поэтому вздрогнула от неожиданности, когда выпрямилась и увидела в зеркале, что позади неё остановилась Понтаковская и смотрит на неё с любопытством и ожиданием. Люся обернулась к ней, чувствуя, как внутри всё снова начинает закипать. Видеть и так никого не хотелось, а Понтаковскую тем более. В отличие от той же Шмыгаль, эта словно не видела ничего плохого в собственной бестактности и грубости, и от этого вызывала ещё большую злость. — Что вам нужно? — нарочито холодно спросила Люся, скрестив руки на груди. Надя приблизилась к ней на несколько шагов, не отводя взгляда. — Ты что, плакала? — спросила она, — Хаврановская, ну... Не стоит! Если ты из-за Ларки, так она всегда такая. Она и меня не любит! А что самозванкой прозвала, так это здорово, такого прозвища ни у кого нет, а у тебя теперь будет! А если ты из-за меня, так я ничего... — Вот ещё, не хватало мне из-за вас плакать! — не выдержала Люся, делая шаг вперёд, — по-моему, это вы слишком много о себе думаете! — А глаза красные, — невозмутимо заметила Надя, — но в этом совсем нет ничего стыдного! Пойдём в класс? От такой наглости Люся поначалу опешила, но быстро нашлась. — Оставьте меня в покое, — почти прошипела она, — я не хочу иметь с вами дело! Надя удивлённо подняла брови, смотря на Люсю с непониманием. Её тёмные глаза теперь казались почти серьёзными, и это выражение явно не было ей свойственно. — Но ведь тебе будет одиноко. — И прекрасно, — отрезала Люся, — я, может, хочу быть одна! Лишь бы не с вами! Оставьте меня! Передёрнув плечами, она вышла в коридор. Как раз в этот момент начал звонить колокол, и все бросились по классам. Люся ускорила шаг, не оборачиваясь, но чувствуя, что Надя идёт следом за ней. Заходить в класс с ней одновременно не хотелось, и Люся в конце концов почти побежала, по пути надеясь, что Надя не успеет войти прежде, чем колокол перестанет звонить, а следующий урок будет вести какой-нибудь особенно строгий и придирчивый учитель. Но учителя в классе ещё не было, и потому, стоило Люсе появиться на пороге, как Лариса Шмыгаль выкрикнула со своего места: — Самозваная царица! Где же твои казаки? — Перестань, Шмыгаль! — встряла вбежавшая следом Надя. Лариса поднялась со своего места, брезгливо сморщившись. — Замечательно, — протянула она, — ты решила покровительствовать новенькой? Изволь. И смотри, не пожалей. Люся сердито обернулась на Надю. Ещё не хватало, чтобы она вставала на её защиту! Люся от этого почувствовала ещё больший стыд и унижение, чем от слов Ларисы. Но нужных слов она не нашла, и только пошла к своей парте. Надя последовала за ней, и наконец, выжидающе улыбнулась. — Теперь мы будем вместе. Тогда не так обидно. Наверное, если бы Надя не успела так разозлить её, эта настойчивость бы даже понравилась Люсе, и она бы сменила гнев на милость хотя бы теперь. Но задетое самолюбие и злость на то, что она предстала перед классом такой жалкой, были сильнее и говорили в ней громче. — Вас никто не просил вмешиваться! — фыркнула она и отвернулась, принимаясь раскладывать на парте учебники. К концу дня Люся чувствовала себя совсем вымотанной. Постоянное напряжение привело к тому, что головная боль, беспокоившая её с утра, вернулась и стала усиливаться. И теперь Люся не могла думать уже ни о чем, кроме как о необходимости добраться домой и не упасть. Когда она вышла из гимназии, перед глазами всё уже начинало расплываться. Боль нарастала, свет казался слишком ярким, и от него хотелось за жмуриться, но тут же перед глазами начинали плавать цветные пятна, меняющие размер и действующие на нервы. — Люська? Она ухватилась за какую-то твердую поверхность и открыла глаза. Размытое вытянутое пятно через несколько секунд оказалось Полдеком. — Пойдём домой, — только и смогла пробормотать Люся, тяжело дыша. Она слишком хорошо знала это ощущение нарастающей боли, и понимала, что времени до того, как станет совсем плохо, остаётся всё меньше. Полдек придержал её под локоть, направляясь в сторону трамвайной остановки. Поначалу он ничего не спрашивал, очевидно, и так представляя, насколько всё плохо. Но наконец, наклонил голову и едва слышно шепнул: — Люська... Как прошло? Люся с трудом подняла на него мрачный и измученный взгляд. — Били? — спросил Полдек понимающе. Люся помотала головой. Что в мужских гимназиях бывают драки, она догадывалась, и поэтому не удивилась, что у Полдека возникло такое предположение. — А что же? — с беспокойством спросил он. — Ничего. Не хочу об этом. Сочувствие в глазах Полдека сменилось испугом. Должно быть, он пытался представить, что могло произойти, и боялся предположить. Но Люсе было слишком тяжело рассказывать обо всех злоключениях. Хотя бы потому, что надо было сосредоточиться на том, чтобы не свалиться. К моменту, когда они добрались до дома, у Люси стало темнеть в глазах, да так сильно, что она уже почти ничего и не видела, и шла правильно только благодаря Полдеку, всё ещё придерживающему её под руку. Когда он дёрнул звонок, боль вспыхнула с новой силой. Звук показался оглушительным, наполнив уши противным шумом. Люся судорожно вдохнула и попыталась свободной рукой нашарить дополнительную опору, но тут дверь открылась. Как сквозь туман, Люся увидела Одарку, но её суетливый говор различить не смогла — он показался только единым гулом, очень громким и вызывающим тяжёлый стук в висках. Сусанна Карловна, вышедшая в переднюю, сразу всё поняла по виду дочери, и подхватила её, буквально принимая из рук Полдека. — Люсенька... Снова, да? — спросила она совсем тихо. Люся смогла только кивнуть. Как её отвели в комнату, она даже не поняла, немного опомнившись только когда голова коснулась подушки. В комнате, за задернутыми шторами, как будто стало немного полегче, хотя боль никуда не делась. Сусанна Карловна ни о чем не спрашивала. Догадывалась, что первый день в гимназии выдался нервным и наверняка неприятным, раз вызвал очередной приступ мигрени. Только провела холодными и сухими пальцами по лбу Люси и положила рядом можжевеловую подушку. Обычно терпкий травяной запах действовал благотворно, хоть и не сразу. — Отдыхай. Я скажу, чтобы потише, — пообещала Сусанна Карловна. Люся слабо поморщилась, с трудом приоткрывая покрасневшие глаза. — Мамця... Они прозвали меня царицей-самозванкой, — пробормотала она сквозь снова накатывающие слёзы, — я их всех ненавижу! Больше никогда не хочу видеть. Только если они получат по заслугам! Зв новой волной нервов и слёз последовала новая вспышка боли. К горлу подкатила тошнота. — Тише... Всё потом, — сказала Сусанна Карловна, снова протягивая руку и гладя дочь по растрепанным волосам в попытке успокоить, чтобы хотя бы не стало хуже. — Никогда больше... Никогда, — простонала Люся. Губы у неё подрагивали. Приступ предстояло только переждать, и рано или поздно он должен был закончиться, но в моменте это было так мучительно и страшно, что Люся просто забывала об этом. Попытка рассказать обо всём так вымотала, что через несколько секунд глаза стали закрываться сами собой. Несмотря на боль, которая никуда не уходила, Люся стала проваливаться в беспокойное забытье. Дышала она всё ещё тяжело и часто, то и дело вздрагивая от новых вспышек. То ли холодные прикосновения маминых рук и влажной тряпки стали приносить облегчение, то ли усталость наконец оказалась сильнее боли, но в конце концов Люся окончательно задремала. Проснулась она только когда оглушительно хлопнула входная дверь, и из передней раздался рёв Бронислава Алоизиевича: — Ей-богу, эти студенты везде одинаковые! Уши снова заложило, но сил открыть глаза и пожаловаться на шум и боль просто не было сил. Оставалось только лежать и ждать, когда снова удастся провалиться в сон. — Броник, тише! — шикнула на мужа Сусанна Карловна, — гремишь, как полководец. Люся... — Понял, — виновато, но не менее громко ответил Бронислав, и все последующие звуки снова скрылись для Люси за тёмной пеленой, превратившись в глухой шум. Через некоторое время она проснулась второй раз. Теперь уже от наступившего облегчения. Боль куда-то исчезла, оставив вместо себя слабость во всём теле. Медленно осмотревшись, Люся увидела, что в дверях комнаты стоял отец. Весь он казался каким-то сжавшимся. Даже усы словно печально опустились. — Звёздочка моя. Обижали тебя? — спросил он, приближаясь к кровати. Люся тоскливо на него посмотрела. Снова рассказывать не было сил. — Мама сказала, как они тебя прозвали. Горжусь! — ободряюще улыбнулся Бронислав, садясь рядом с ней, — так запомниться — и прямо с порога. Вот это моя девочка! Люся хотела было возразить, но Бронислав не дал ей ничего сказать. Он положил тяжёлую руку ей на плечо и добавил: — А если кто-то думает, что это обидно, то они ничего не понимают.