Глава седьмая

После того, первого дня, снова идти в гимназию было попросту страшно. Ещё страшнее, чем впервые, когда Люся ещё не знала, что её ждёт и как её примет класс. Потому что теперь было предельно ясно, что ничего хорошего можно не ждать, и с каждым днём будет становиться только хуже. В тот вечер, отдыхая после приступа нервной мигрени, Люся даже подумала, что, возможно, стоит попросить забрать её из гимназии и позволить дальше учиться дома. Но тут же отмела эту мысль. И дело было не только в нежелании оказаться трусихой, но и в том, что Полдек, который, судя по всему, терпел не меньше насмешек, продолжал ходить в гимназию каждый день, и Люся не хотела, чтобы он снова преодолевал путь туда и обратно наедине со своей тоской. Так они оба хотя бы будут знать, что не одни. Поэтому Люся даже не стала заикаться о желании учиться дома. Утешало, к тому же, то, что девочки едва ли будут драться. А насмешки можно пропустить мимо ушей. Это ведь не должно было быть слишком трудно. Конечно, несколько лет назад Люся, читая одну английскую книгу о девочке, сохранявшей самообладание и доброту даже пока жила на чердаке с крысами и постоянно терпела несправедливость, не понимала, как это возможно, и была твёрдо убеждена, что у неё никогда бы так не получилось. Но теперь предстояло хотя бы попробовать, хоть сама мысль о том, чтобы молчать на оскорбления, вызывала отвращение. Как только Люся вошла в класс, с одной из парт донеслось: — Самозванка прибыть изволила. Еще накануне Люся едва ли смогла бы сдержаться в ответ на это. Но теперь она только фыркнула. И причиной было не столько то, что сохранять самообладание сходу оказалось так уж легко, сколько то, что эта шутка уже была известна. Даже класс отреагировал как-то вяло: лишь несколько человек хихикнули, словно для приличия. А ещё Люся вспомнила слова папы: "если кто-то думает, что это обидно, то они ничего не понимают". — Смотрите, как держится. Должно быть, просто по-русски не понимает, — не унималась Лара Шмыгаль, не отводя взгляда от Люси, проходившей по "переулку" между рядами парт, — а возомнила невесть что. Надо и её запереть. Или отослать домой, чтобы не мешала и не портила. Дома-то уже и портить нечего. "Чтобы сохранять достоинство, совсем не обязательно молчать", — подумала Люся и резко развернулась. Лара выжидающе усмехалась, скрестив руки на груди. — По-моему, все уже поняли, как хорошо вы выучили главу из учебника истории. Если для вас это такая редкость, что вы второй день этим хвалитесь, то я от всей души вас поздравляю, — дрожащим от волнения голосом проговорила Люся и опустилась на своё место. Она ждала, что Лара сейчас расплачется, закроет лицо передником и выбежит из класса. Как это было с самой Люсей накануне. Ни о каком самообладании уже и речи не шло. Внутри снова кипели гнев и обида, совмещенные с волнением. Но ничего такого не случилось. Лара несколько секунд смотрела на неё с удивлением и ужасом. А потом поднялась с места и объявила: — Все слышали? Она не только гордячка, она ещё и клеветница! А вранья мы не прощаем! — Не прощаем! — отозвалось несколько голосов. Многие поднялись из-за парт и сгрудились вокруг Лары. Люся осталась сидеть на своём месте, чувствуя, как внутри всё дрожит от переживаний. — За попытку оговора, — наконец, нарочито громко и выразительно сообщила Лара, — мы подвергаем Хаврановскую остракизму. Как в древности делали. Каждая, кто с ней заговорит, будет считаться отступницей и врагом класса. И пусть эта выскочка удавится с тоски, или уйдёт, наконец, из гимназии! — Замечательно! Прекрасно! — не выдержала Люся, вскинув голову, — удивительно, как вы раньше до этого не додумались! Всё могло быть намного лучше! Следующие два дня Люся наслаждалась тишиной и одиночеством. Мысль о том, что Лара хотела досадить ей таким образом, но только сделала лучше, то и дело вызывала усмешку. Тогда Люся, по своему обыкновению, осматривалась, ожидая, что кто-нибудь заметит, что приговор класса совершенно её не волнует. Но если кто-то и замечал, то никак этого не показывал. И в конце концов, это даже стало злить Люсю, хотя этого она уж точно от себя не ожидала и не могла понять до конца. Даже Понтаковская, которой, казалось бы, совершенно незачем было удерживать расположение Лары, которого и так не было, в большинстве случаев отводила глаза. Иногда Люся ловила на себе продолжительный грустный взгляд, но никогда не успевала посмотреть в ответ. И если сначала Люся выдохнула с облегчением от того, что Понтаковская, наконец, угомонилась, то теперь стали закрадываться мысли, что, возможно, стоило бы и дать ей шанс, а не срываться сразу. Но было уже поздно, и проще было замкнуться окончательно. Соседка Люси по парте, молчаливая черноглазая Шайгиц, которую тоже старались не замечать, но хотя бы не нарочито игнорировали, смотрела скорее с сочувствием, но тоже никак не пыталась его проявить. Лишь только на третий день "остракизма", когда у Люси не оказалось французской хрестоматии, она заметила, что Шайгиц сдвинула свою на пару дюймов ближе к середине парты, и как будто даже ободряюще кивнула, тут же снова уткнувшись в тетрадь. Сидевшая через проход Понтаковская с любопытством повернулась, ожидая реакции Люси. Та сначала замерла, а потом, поджав губы, сдвинула хрестоматию обратно. Принимать жест жалости ей не хотелось. После урока все вышли в коридор. Люся осталась сидеть за партой, чтобы почитать в тишине. В паре шагов от неё Понтаковская некоторое время складывала учебники, потом принялась искать что-то в сумке, то и дело поглядывая на Люсю. Наконец, она обошла ряд парт и села на место Шайгиц. Этого Люся никак не ожидала, и поэтому оторвалась от книги, вопросительно посмотрев на неожиданную соседку. Понтаковская некоторое время молчала, словно собираясь с духом. А потом спросила несвойственным ей серьёзным тоном: — А с Блюмой ты так за что? Она ведь ничего тебе не сделала. Она помочь хотела. Люся так удивилась тому, что с ней наконец заговорили, да к тому же несуразная Понтаковская и так строго, что не нашлась, что ответить. А Надя, не меняя выражения лица, продолжила: — Тебе самой ещё не надоело? Тут уже Люся не стерпела и вспыхнула. — Вас не касается! — выпалила она, но совсем не уверенно. — А я, может, хочу, чтобы касалось. Только понимаю, почему ты на меня злишься. И на Ларку понимаю, почему. А Блюма тебе ничего не сделала! И это несправедливо! К чтению нотаций Люся совсем не была готова. Поэтому она резко отвернулась, демонстративно утыкаясь обратно в книгу, чтобы дать понять, что не намерена больше разговаривать. — Хаврановская, ну перестань! — уже совсем другим тоном, прежним, почти взмолилась Надя, кладя руку ей на плечо, — я же вижу, что ты не такая! Я тебе помочь хочу! — Оставьте меня в покое! — ответила Люся, дёргая плечом назад с такой силой, что задела локтем стоявшую на парте чернильницу. Она мгновенно опрокинулась и в следующий миг тёмное пятно расплылось на фартуке Нади. Обе замерли. Люся — в ожидании теперь уже заслуженной злости, Надя — в удивлении. Несколько секунд они молчали, даже не сообразив поставить чернильницу на место. Наконец, Люся опомнилась и бросила на парту промокашку, а чернильницу вернула в прежнее положение. Затем как можно спокойнее сказала: — Простите. Моя вина. Давайте, я возьму домой и постираю. Не то, чтобы она хотела помириться, но понимала, что виновата и это стоит загладить в любом случае. Как бы там ни было, она действительно не хотела пачкать Наде форму, и потому следовало исправить по возможности свою ошибку. Надя, видимо, не ожидала этого. Её глаза округлились ещё больше, но тут же она замахала руками: — Что ты! Не надо, это же ерунда! Я сама постираю. Я постоянно сажаю пятна. Я вообще всё время что-нибудь роняю. Это ничего. Папа однажды сказал, что я как Топси, я сначала обиделась, а потом книжку прочитала и поняла, что... — Топси? — не выдержав, переспросила Люся, и невольно кинула взгляд на страницу книги. Это же самое имя было написано там толстым шрифтом, обозначая название главы. — Ну да. Это из... Ой! Ты тоже... — Надя проследила за взглядом Люси и попыталась наклониться над страницей, но задела вторую чернильницу, и по столу растеклось новое пятно, капая с краю уже на фартук Люси. Повисшая неловкая пауза оказалась ещё длиннее первой. Люся смотрела то на два одинаковых чернильных пятна, то на раскрытую книгу. Наконец, её взгляд встретился с взглядом Нади. И обеим вдруг стало от этого очень смешно. Надя рассмеялась первой, громко и беззастенчиво. Люся некоторое время старалась сдержаться, кусая губы, но в конце концов, фыркнула от смеха, да так, что вызвала новую вспышку веселья у Нади, за которой снова последовала и её собственная. — Надя... А с фартуками как быть? — спросила, наконец, Люся, с трудом поборов смех и вытерев выступившие на глазах слёзы. Надя попыталась перевести дыхание и ещё раз посмотрела на оба пятна. — А знаешь, что? Давай я постираю твой, а ты мой, — предложила она. Люся посмотрела на неё, в попытке понять, всерьёз ли она говорит на этот раз. И, не успев сообразить, обе по новой разразились смехом.