Глава восьмая

Следующие несколько дней Люся ходила в гимназию почти с радостью. Конечно, до полного привыкания было ещё далеко, да и большая часть класса всё ещё смотрела на неё враждебно. Особенно Лара Шмыгаль, от внимания которой не ушло то, что "остракизм" не увенчался успехом. По её настоянию, с Надей теперь тоже никто не разговаривал, но та и не думала переживать из-за этого. На уроках она к огромному облегчению соседки сдвигалась к самому краю скамьи, чтобы быть ближе к Люсе, и иногда, если учитель не видел, продолжала рассказывать что-нибудь начатое на перемене. Несмотря на несобранность, Надя училась хорошо — Люся заметила это очень быстро и даже удивилась, ведь первые дни считала её злостной двоечницей. Не давались ей только языки. Но если после выговоров учительницы французского, взыскательной и придирчивой мадемуазель Ру, она нисколько не унывала, то немецкий приводил её в отчаяние. Василий Францевич каждый раз смотрел на неё с такой грустью, что Надя не находила себе места. — Понимаешь, я когда смотрю в иностранный текст, у меня все буквы начинают сходить с ума, — пожаловалась она Люсе в пятницу на последней перемене, как раз перед уроком немецкого, — я иногда даже понимаю, когда другие читают. А сама не могу! И выучить наизусть не могу. — А если тебе кто-нибудь прочитает несколько раз? — спросила Люся, — ты ведь можешь просто запомнить, как это звучит. — Запомнить, может, и могу. А самой прочитать — нет. Потому что когда я читаю по-русски, то могу представить, о чём говорится. А тут просто перестаю понимать и ничего не представляю! Вот и сбиваюсь на первой же строчке. Сама слышишь. — Слышу, — вздохнула Люся почти пристыженно. Каждый раз, когда Надя мучалась, пытаясь выдавить хотя бы четверостишие на память, и Василий Францевич с печальной улыбкой оглядывал класс в поисках той, кому можно переадресовать вопрос, Люся скрещивала пальцы, чтобы выбрали не её. Ещё неделю назад она бы в таком случае кинула на Надю надменный взгляд и читала бы как можно громче. Но теперь ей было совестно. Прозвенел звонок, и в класс вошёл Василий Францевич. Он и сам к концу учебного дня выглядел несколько уставшим, и наверное, с радостью бы предложил ученицам просто послушать рассказы из хрестоматии. Но Елизавета Савельевна, дежурившая в классе, недовольно поджала губы, посмотрев на повеселевших при виде книги девочек. Василий Францевич поймал её взгляд и закрыл книгу. — Ну, кто готов сегодня отвечать? — спросил он почти обречённо. Потянулось несколько рук. Он кивнул Блюме Шайгиц, и та поднялась со своего места. Смотря на доску серьёзным немигающим взглядом, она тихо начала: — Wer reitet so spät durch Nacht und Wind... Пока она читала, Люся заметила, как побледнела Надя. — Так ведь это есть на русском, — напомнила Люся тихо. — Знаю! Но тут в том-то и дело, что я слишком хорошо представляю, — ответила Надя, зажмурившись, — оно такое жуткое! — А по-моему, красивое, — пожала плечами Люся, — именно потому, что страшное. Мне нравится читать о том, как персонажи болеют. — И мне нравится. Но если бы там был счастливый конец, было бы гораздо лучше! — А по-моему, было бы лучше, если бы мадемуазель Понтаковская уделила нам толику внимания, — прервала их Елизавета Савельевна, — встаньте! Надя поднялась, громыхнув крышкой парты. Елизавета Савельевна покачала головой, а Василий Францевич устало вздохнул. — Может быть, вы сами готовы отвечать, если позволяете себе посторонние разговоры? — спросила классная дама. — Нет, — честно ответила Надя. — Что же, это печально, — заметил Василий Францевич и склонился над журналом. Кончик носа у Нади покраснел, и она старательно нахмурилась, сдерживая желание расплакаться. Когда Елизавета Савельевна приблизилась к ней и жестом велела снять передник, Надя резким движением дернула завязки и сбросила его на скамью. Люся посмотрела на неё с сочувствием, но понимала, что едва ли может что-то сделать. Хотя стыд за то, что она первой начала разговор, был велик, её признание в этом ничего бы не изменило, так как в конечном итоге Надя была наказана не за болтовню, а за неготовность к уроку. Василий Францевич продолжал вызывать девочек. Спросить он успел не всех, и несмотря на то, что Люся выучила стихотворение добросовестно, она радовалась, что до неё очередь не дошла. Когда прозвенел звонок, она подошла к Наде, и, взяв передник с её скамьи, протянула ей. Из гимназии они вышли вместе. От трамвайной остановки им нужно было ехать в разные стороны, но до неё они уже несколько дней ходили вдвоём. Молчание было невыносимым, тем более, от Нади, которая вообще почти никогда не молчала дольше нескольких минут. И в конце концов, Люся не выдержала. — Надя, а ты сама пробуешь сочинять истории? Надя тут же оживилась и повернулась к ней, взмахнув по своему обыкновению обеими руками. — И ты тоже? Люся задумчиво улыбнулась. Сама она порой не могла уснуть, не придумав в своей голове какую-нибудь историю про героев прочитанной книги. Её истории отличались тем, что кто-нибудь из героев тяжело заболевал или был опасно ранен, а остальные заботились о нём и очень волновались. Чаще всего Люся засыпала раньше, чем успевала определиться с финалом, но бывало, что она представляла себе самую романтичную и трагическую смерть, и тогда уж точно не могла уснуть до рассвета — то ли от огорчения, то ли от восторга перед самим фактом, что смогла такое придумать. И теперь, когда она поняла, что Надя тоже не отказалась бы сочинить что-нибудь своё, идея пришла сама собой. Люся даже остановилась. — А давай перепишем стихотворение в прозу и сделаем свой конец, где никто не умрёт? Конечно, счастливые концы Люся не пыталась сочинять почти никогда, но сейчас это было необходимо, чтобы поддержать Надю и, может быть, помочь ей таким образом справиться со злополучным стихотворением. Надю не пришлось долго уговаривать. Глаза у неё заблестели и округлились, она подпрыгнула на месте, а потом стиснула Люсю в объятиях. — Давай! Поедем ко мне прямо сейчас. Папа всё равно придёт ещё не скоро. А если и застанет тебя, то не будет возражать. На остановке они встретили Полдека, который с понурым видом крутил в руках пёстрый кленовый лист. Люся подошла ближе. — Здравствуй. Пожалуйста, скажи дома, что я буду у Нади Понтаковской и потом доеду сама на трамвае. Она живёт на этой же линии, но в другую сторону, я не потеряюсь! Полдек поднял на неё глаза, такие грустные, что Люся даже засомневалась, стоит ли ей принимать приглашение подруги. Но Полдек всё же выдавил из себя улыбку. — Хорошо. Я скажу. Ехать нужно было до самого конца трамвайной линии. Было интересно наблюдать, как улицы сначала становятся ещё более оживлёнными, а потом, по мере движения трамвая, словно стихают и уменьшаются. Там, куда они, наконец, приехали, всё было куда более привычно Люсе, потому что походило на её родной маленький город. Шум и грохот словно остались где-то за поворотом. — Нам сюда, — сказала Надя, сворачивая в длинный переулок и приближаясь к желтоватому двухэтажному дому. Поднявшись по лестнице, они вошли в квартиру. Люся, ещё никогда не бывавшая в многоквартирных домах, с удивлением осматривалась. Значит, здесь живёт сразу несколько семей, а видятся они только на лестничной клетке? Это выглядело очень просто, тем более, что Люся не раз видела описание таких домов в книгах, но всё равно не хотело укладываться в голове. Из маленькой передней они прошли в одну из комнат. По пути Люся заметила ещё две двери, причём одна из них была приоткрыта и вела на кухню. Судя по тому, что там было тихо, да и вообще в квартире больше никого не было, Понтаковские не держали прислуги. Но уточнять было бы невежливо, и Люся промолчала. Тем более, что теперь они оказались в комнате, где целую стену занимал книжный шкаф, немедленно приковавший её внимание так, что на всю остальную комнату Люся даже не посмотрела. — Вот, здесь я и живу, — пояснила Надя, — тут часть книг папины, в его шкаф не всё помещается. Но он мне любые разрешает брать. И из его комнаты тоже. Хочешь, покажу? В соседней комнате таких шкафов оказалось два, из-за чего сама комната казалась значительно меньше. Как здесь помещался письменный стол, заваленный, к тому же, грудами бумаг, оставалось загадкой. Была здесь и пишущая машинка, которую, однако, не сразу можно было заметить среди общего беспорядка. — Твой папа — писатель? — с восхищением выдохнула Люся. — Почти. Он журналист, — пояснила Надя, — хотя, наверное, у него бы здорово получилось ещё и книжки писать. Сказки он придумывал отличные, когда я маленькая была! Я ему всё время говорю, а он не слушает. Люся хотела спросить, есть ли у Нади мама, но не знала, как это сделать, и потому молчала. А Надя, взяв со стола чистый лист, уже повлекла её в кухню, где опустилась за стол и кивнула на место рядом с собой. — Будем придумывать. Итак, мы уберём последнюю строчку, а потом... — Может, просто заменим? Мы заучим, как полагается, а сами будем думать, что там говорится "их доктор давно у себя поджидал", — предложила Люся. — И это всё? Ну нет, так не интересно. К тому же, так всё равно непонятно, что конец счастливый. Может, доктор их поджидал, а мальчик всё равно умер! Надо сочинить, как кто-то ехал им навстречу и помог путнику уехать безопасной дорогой, где мальчика смогли вылечить. Кто бы это мог быть? — Мне больше интересно, кто был этот путник. И почему он оказался с больным ребёнком в лесу ночью. Может быть, его изгнали из города за что-то, чего он не совершал? — Или за то, что он совершил из добрых побуждений! — воскликнула Надя и принялась неровным почерком быстро записывать это на бумагу, — давай так: он убил графа, который силой взял в жёны его сестру. — Тогда сестра должна была куда-то деться, иначе почему её нет в стихотворении? Может быть, она отравилась, потому что не хотела быть женой графа? — предположила Люся. — Мы же хотели, чтобы никто не умер, — напомнила Надя. — А куда её тогда девать? И граф-то всё равно умер, так что чтобы совсем никто, не получится. Так что пусть она отравилась, и поэтому путник убил графа и теперь бежит в изгнание... Кстати, а как его зовут? — Кого, графа? — Нет, путника. Графа зовут Тубероз, это я уже придумала. А путнику нужно ужасно красивое имя... Может быть, Персиваль? — Это как будто персики с деревьев валятся, — поморщилась Надя, — достаточно, что у тебя графа зовут как растение. А путника назовём Ромуальд. Люся не успела возразить прежде, чем Надя и это записала на бумагу. — А поможет-то им кто? — А поможет им девушка, — твёрдо сказала Люся, — а то почему всегда на помощь приходят только мужчины? У нас будет по-другому. Прекрасная и смелая воительница в алом плаще примчится им навстречу, перехватит умирающего ребёнка и отвезёт его в укрытие, где его выходит старый мудрый лекарь. А Ромуальд, из последних сил загоняя лошадь... — ...Поедет следом за ней! — перебила её Надя, — ты обещала, что никто больше не умрёт! Люся сморщила нос, но спорить не стала. В конце концов, нужно было сделать финал счастливым. — Хорошо. И они вместе укроются в лесной хижине и будут там жить, — закончила она. Надя немедленно записала всё, что они придумали, и пробежала глазами по листу бумаги. — Гораздо лучше, чем было. Теперь я буду знать, что всё кончилось совсем не так, как в хрестоматии. А значит, будет не страшно и я смогу выучить.