Глава десятая

В этот день Люся пришла в гимназию возбужденная и как будто даже загадочная. Она даже не заметила, что над ней тут же стали хихикать Изюмова и Шмыгаль, а лишь пробежала за парту и достала вместе с учебником и тетрадью исписанный лист бумаги. Надя тут же повернулась к ней, и Люся почти подпрыгнула на месте, стремясь ответить на вопрос раньше, чем та успела его задать: — Я ночью не могла спать... И тогда взяла и написала всё, что мы придумали, как настоящую книгу, — сообщила Люся с жаром, но так, чтобы больше никто не услышал, — только я не успела, я всё-таки заснула на моменте, где умирает сестра Ромуальда. Я хотела продолжить утром, но проспала и потому успела только два предложения. Я буду писать сейчас. Надя выслушала её, не отводя заинтересованного взгляда. — Дай почитать! — тут же попросила она. Люся с готовностью протянула ей исписанный лист. В этот момент прозвенел звонок, и все поспешили встать и повернуться к кафедре. Не стали исключением и Люся с Надей. Но стоило прозвучать последнему слову молитвы, как обе, закрывшись учебниками, уткнулись каждая в свой лист. Надя читала "новорождённую" главу, а Люся без промедления взялась за следующую. "Клотильда лежала бездыханно, но её лицо, отливающее оттенком слоновой кости, было преисполнено такого спокойствия, что казалось, она просто спит и вот-вот откроет глаза, улыбнувшись розовоперстой Эос, которая уже начинала золотить своими дивными красками небо даже над такими мрачными и холодными местами, как замок графа Тубероза. Золотые лучи проскользили по двору и коснулись гроба, в котором и лежала Клотильда, недвижимая, как фарфоровая статуя, и такая же прекрасная. Собравшиеся вокруг затаили дыхание, ожидая, что она проснётся, но сон её был вечен, и проснуться ей было суждено только во время конца времён. В эту минуту за людскими спинами послышался стук копыт. В облаке пыли спешился всадник и начал проталкиваться через собравшихся. Тогда все с ужасом поняли, что это осиротевший брат несчастной покойной Клотильды — благородный Ромуальд, который узнал о её смерти и немедленно примчался в надежде, что его обманули. Когда он увидел сестру, неподвижно лежащую в гробу, но всё ещё спокойную и прекрасную, как закат над морской гладью, он только мгновение стоял неподвижно, а после рухнул на колени и из его груди вырвался страшный в своём скорбном отчаянии крик ис... " Люся запнулась и замерла. С кончика пера соскользнула капля чернил, но этого она даже не заметила. Она лишь задумчиво нахмурилась и повернулась к Блюме Шайгиц, сидящей рядом и сосредоточенно решающей задачу. — Блюма, — обратилась к ней Люся осторожно, — как пишется "исступление"? Блюма повернулась к ней, удивлённо подняв густые чёрные брови. — С двумя "с". А тебе зачем? — Ой, это совсем не важно! — тут же смутилась Люся, — но спасибо тебе... Может, когда-нибудь твоё имя тоже будет на обложке книги. — Книги? Поняв, что, возможно, сказала лишнего, Люся замерла и её взгляд нервно забегал. Она покосилась на Надю, которая как раз протягивала ей лист с прежней главой. — Как настоящий роман, — серьёзно вынесла вердикт Надя, — покажи и Блюме! В общем-то, от того, чтобы показать плоды своих трудов кому-то ещё, Люсю останавливало только то, что она не была уверена, как это понравится Наде. Всё-таки, без неё и её идей вообще бы ничего не было. Поэтому, услышав её предложение, Люся с готовностью положила листок перед Блюмой. — Это мы вместе придумали, а я решила написать, и у меня получается, — пояснила Люся и снова взялась за перо. "...страшный в своём скорбном отчаянии крик исступления. Он кричал, прося милосердия и смерти для себя, и в этот миг по ступеням замка во двор спустился граф Тубероз. Его длинная чёрная мантия развевалась на ветру, подобно крыльям зловещего ворона, готового известить о случившемся несчастии. Граф холодно и жестоко усмехался в длинные чёрные усы, и было понятно, что он нисколько не скорбит о несчастной Клотильде, которая лежала теперь перед ним, холодная и неподвижная, и не слышала ни горестных рыданий горячо любимого брата, ни злого смеха ненавистного мужа. — Я убью тебя, подлец, и пусть даже я сам при этом погибну, это будет наилучшим исходом! — воскликнул Ромуальд, поднимаясь с колен и выхватывая из ножен сверкнувший на солнце меч, и кинулся с ним на графа Тубероза". — Шайгиц! Решайте следующую задачу на доске, — прорвался сквозь туман фантазий голос учителя арифметики Осипа Фёдоровича. Блюма, зачитавшаяся главой, вздрогнула от неожиданности и машинально скомкала лист бумаги. Когда она поднялась из-за парты, этот комок слетел на пол, и Люся замерла. Нужно было исхитриться поднять его так, чтобы этого не заметил Осип Фёдорович. Единиц без причины он не ставил, но за посторонние дела на своём уроке мог так безжалостно отчитать, что иные плакали от стыда и обиды. Рассказывали, что если он видит записку, то может прочитать её вслух и расписать самыми едкими комментариями. Этого Люся никак не хотела. Поэтому она ждала момента, чтобы учитель отвернулся. Но к её ужасу, её опередили. Люся увидела, как к бумажном шарику наклонилась отвлекшаяся на секунду Зоя Бурмистрова, сидящая прямо перед ней. Медленно и испуганно Люся повернулась к Наде. Та тоже замерла, во все глаза смотря, как Зоя разворачивает свой трофей, и как её соседка по парте, любопытная Женя Стефанишина, тоже заглядывает в него и обе погружаются в написанное. Люся не могла ни писать дальше, ни тем более наблюдать за тем, как Блюма решает задачу. Сердце у неё колотилось, руки начали подрагивать. А уж когда Стефанишина осторожно коснулась плеча Клавы Изюмовой, внутри всё сжалось почти до боли. Если это прочитает Изюмова, то определённо, дойдёт и до Лары Шмыгаль. И тут уж точно не сдобровать, особенно если кто-то догадается, кто автор. На перемене они втроём собрались у окна в конце коридора. Блюма едва не плакала, утверждая, что виновата во всём. Люся даже взаправду на неё рассердилась. — Вот, я как знала, что никому нельзя показывать, если не хочешь беды! Теперь ещё и труд утерян бесследно! Зря я, выходит, почти всю ночь это писала, — не выдержала она и зажмурилась, пытаясь сдержать слёзы огорчения. Блюма виновато погладила её по плечу. Надя молчала и вид у неё был очень мрачный. Она, по-видимому, тоже не могла предсказать ничего хорошего. — Может, ты перепишешь, пока помнишь? — осторожно предложила Блюма. — А куда мне деваться, — почти огрызнулась Люся, — конечно, перепишу. Я всегда знала, что всё, что я делаю — это сизифов труд. А всё потому, что ты... — Блюма не виновата, — перебила её Надя, — она ведь не думала "ух, как я сейчас уроню листок под чужую парту"! — Ты сама злишься, — заметила Люся обиженно. — Я злюсь на ситуацию. А Блюма здесь не при чём. Точно так же уронить могла и я, если бы Осип Фёдорович вызвал меня. Люся тяжело вздохнула. Надя, конечно, была права, но злость на случившееся не давала покоя. Тем более, от почти бессонной ночи и переживаний начиналась привычная головная боль, и Люся от этого нервничала ещё сильнее. Как всегда, оставалось только надеяться, что она не усилится хотя бы до конца дня. В класс Люся вернулась всё в том же дурном настроении. Разговаривать ни с кем не хотелось. Переписывать утраченный текст или продолжать главу — тоже. Сосредоточиться на уроках тоже не получалось. Предпоследним уроком в этот день был Закон Божий, на котором можно было немного отдохнуть и заняться своими делами. Такое право, однако, было не у всех. Большинство учениц оставались на своих местах, слушая батюшку, и только Люся и Блюма отсаживались за последнюю парту. Обычно Люся в это время что-нибудь читала, а Блюма готовила уроки на следующий день. Но сейчас обе были слишком подавлены случившимся. К середине урока, однако, произошла неожиданная вещь. Варя Гаевская, сидевшая наискосок от Блюмы, вдруг повернулась и кинула в их сторону изрядно истрепавшийся, сложенный в несколько раз, исписанный лист бумаги. Вопросительно глянув на Варю и не получив ответа, так как та снова повернулась лицом к кафедре, Блюма принялась разворачивать и вчитываться в текст. Через несколько секунд она не выдержала и толкнула в бок Люсю. — Смотри! Люся нехотя повернула голову и тоже заглянула в записку. Сердце, однако, тут же подпрыгнуло и забилось как будто где-то в горле. Она узнала собственный почерк, которым была написана та самая злополучная первая глава. Выходило, что обойдя весь класс, текст вернулся к ней. Кроме того, внизу было карандашом дописано: "Что было дальше?! Кто бы ты ни была, напиши продолжение и спрячь в библиотеке в голове Пушкина". — Имеется в виду фарфоровый бюст, — пояснила Блюма, когда Люся ткнула в эту приписку, — у него отколота часть затылка, и в нём очень удобно прятать записки. Я сама не пробовала, но мне рассказывала старшая сестра. — Тогда надо сделать копию второй главы, — серьёзно заметила Люся, доставая чистый лист, — интересно только, кто это был? — По почерку я не пойму, — вздохнула Блюма, — это может быть кто угодно. Может, над тобой подшутить решили? Или это нарочно, чтобы нафискалить? — А разве в гимназии запрещено? К тому же, только вы с Надей знаете, кто написал. И я не так давно здесь, чтобы узнать меня по почерку. От былой вялости не осталось и следа, и Люся за остаток урока переписала всё, что успела сочинить во вторую главу. Сразу после звонка к ним подошла Надя. Взглянув на надпись, она запрыгала на месте. — Люська, я и подумать не могла! Не потому, что считаю что ты плохо пишешь... Я просто думала, что у нас только смеяться будут! А вот! — Значит, прячем в Пушкина? — уточнила Люся. — Конечно, прячем. Только тихо. Пусть и правда никто не знает, что это мы. — А тебе не интересно, кто попросил продолжение? — Конечно, интересно! А узнавать не хочу. Так гораздо таинственнее. Отнести свежую главу и оставить в условленном месте вызвалась Блюма. Когда она ушла на верхний этаж гимназии, где находилась библиотека, Люся сказала: — Знаешь, я смотрю на всех и у меня даже мыслей нет, кто это мог быть. — У меня тоже, — ответила Надя, — по крайней мере, вряд ли кому-то из девочек бы понравилось. Ты сама видишь, какие у нас воображалы... А может, это кто-то из учителей? — Ну, вот ещё. Кто? — Василий Францевич, — невозмутимо пожала плечами Надя. От такого предположения Люся смогла только рассмеяться, представив, как добрый немец таращит глаза при виде написанного и извиняющимся тоном комментирует ошибки. Василий Францевич совсем не вписывался в таинственную историю, героинями которой они неожиданно стали. А так как других предположений не было, оставалось только выполнить загадочную просьбу и ждать следующего дня, одновременно надеясь, что что-то прояснится, и желая, чтобы тайна как можно дольше оставалась тайной.