Часть 4

Каша подгорела. Да, Анна и так не готовила много десятков лет, а сейчас еще и руки не слушались. Перед глазами то и дело всплывало безжизненое лицо Вани. Такое спокойное. Бледное. - Аннушка, я понимаю, что доблесной полиции готовить уметь не очень важно, но ребенок в этом не виноват. - Жан появился на кухне бессшумно, ухмыльнулся, выкинул сгоревшее мессиво и и начал варить нормальную кашу. - Я…я просто задумалась... - говорить было сложно, ком в горле душил девушку. Но именно Жан был тем единственным полсе Вани, кому Анна могла довериться - Знаешь, надо было Ваню еще тогда обратить...еще после того, как он Клима победил... - слеза скатилась, по щеке, но Жан не заметил. - Mon cher, ты же понимаешь, что уже ничего нельзя исправить? Этими мыслями ты только мучаешь себя. Не надо.- Мужчина отошел от плиты и посмотрел на сестру. - Да... ты прав, наверное - Аннушка сказала это почти шепотом. Развернулась, и со словами "мне пора на работу" вышла из кухни. Жан очень переживал. Слишком много плохого происходило с его семьей за последнее время. Мужчина формально не являлся главой в своей необычной семейке, но был единственным кормильцем, и это накладывало на него ответственность за всех ее членов. Аннушку и Женька обратили меньше века назад, назвать их своими братом и сестрой Жан не мог при всем желании, они скорее племянники. И вот за последние полгода у Жана убили племянника, посадили жену, хоть и бывшую, а еще у его племяшки убили парня, первого, кого она смогла полюбить. Жан чувствовал свою вину перед всеми ими. Перед Аней за то, что не обратил Ивана, хотя мог бы. Перед Ольгой, что не поубивал всех этих хранителей к чертям, не защитил ее, такую беззащитную, такую хрупкую, хоть и каменную снаружи. Перед Женей за то, что бросил его, не пошел вместе с ним. И перед дедушкой за то, что всех подвел. Но нельзя никому показывать, что тебе плохо. Потому что всем плохо, легче никому не станет от твоих истерик. Француз, съедаемый этим всепоглощающим чувством вины, пытался забыться в работе - выходило плохо. В самые тяжелые минуты его мысли обращались к Ольге: как им было хорошо, как громко они ругались и еще громче мирились, как она готовила, как танцевала, как целовала его... Конечно, сейчас это все должно остаться в прошлом. Оля его уже не любит, она любит Сергей, а Жан... Жан должен отпустить ее, потому что если любишь и желаешь люимому счатья, то... нельзя мешать. Сейчас Жан доделал кашу и отнес ее девочке, которую притащила Аня. Малышка, вроде, немного успокоилась и определенно точно подружилась с дедушкой. - Старики и дети всегда находят общий язык, дедуль? - со своей привычной ухмылкой спросил Жан - Жанчик, на работу хотел? Ну так иди - ответил ему Святослав Вернидубович. Жан ушел. Сегодня нужно было сделать две операции и зайти к Оле. Каждый раз, когда он видел Ольгу в этой клетке, сердце обливалось кровью. Оля, которая так любит солнце, деревья, цветы, сидит в плохо освещенной комнате без права на выход. Если бы графиня не дерзила хранителю, то, возможно, Жан смог бы вытарговать для нее пару прогулок в неделю, но увы. Для врача с двухсотлетним опытом любая операция кажется простой. Да, на Жане, как на враче, лежит огромная ответственность за жизнь пациента, но все же вырезать аппендицит Жан мог с закрытыми глазами. Французский врач справился с операциями жвумя операциями за три часа, и теперь настало время похода в дом Бредихиных, так ненавистных ему. Взяв крови для Оли и лекарство для Ирины Витальевны, Жан отправился в путь. Всю дорогу мужчину не покадали мысли о Оле: что он ей скажет, как она будет выглядеть(с каждым его визитом у графини появлялись круги под глазами, неестественная худоба, сонливость - то, чего у вампира быть не может). Признать Жан не мог, но ему было по-настоящему страшно. Спустившись в подвал и зайдя в клетку, Жан ужаснулся. Оля лежала на полу, на руке зияла рана, глаза закрыты и только слеза стекает по щеке.